То, что Лизавета Вторая начала какую-то тайную «операцию», понимали все домашние. Хотя бы потому, что если я и была дома, то всё это время писала либо витала в облаках, делая вид, что слушаю россказни генерала или папенькино толкование того или иного музыкального произведения. Бог не дал мне слуха и памяти на композиторов, поэтому мне что Моцарт, что сенбернар с именем другого известного музыкального деятеля были равнозначны.

Имя этой операции было «Реалити-шоу: Генерал ищет любовь», а моим верным начальником штаба стала Софья. Идея захватила меня полностью. Если вчера я еще раздумывала, не слишком ли это смело для данного времени, то сегодня я уже расчерчивала таблицы на огромных листах ватмана. Мой опыт из двадцать первого века подсказывал: людям всегда будет интереснее подглядывать в чужую жизнь через “замочную скважину”, чем читать сухие сводки новостей. А если эту “скважину” позолотить и обставить рекламой лучших заведений города, мы озолотимся.

Нет, я не скажу, что не люблю деньги. Люблю! Но рвать себя на ленты из-за них не практиковала. Поэтому моё нынешнее рвение было подпитано исключительно страхом за нашу семью, которой грозило чистое, хоть и серое небо над головой уже в январе. Я должна была спасти себя и своих близких. А ещё… это отвлекало от мыслей о Евгении.

Пару дней мы с Софьей провели в режиме «невидимых гончих». В ожидании официального согласия Почечуева мы методично наносили на карту города точки интереса: рестораны, кофейни, трактиры высшего разряда.

— Пиши, Софья, — диктовала я, расхаживая по комнате с чашкой остывшего чая: — Ресторан «Дюссо». Владелец — француз, обожает лесть и чины. Кухня безупречна, но цены кусаются. Если приведём туда генерала с пассией, Дюссо должен предоставить нам лучший столик у окна бесплатно за упоминание его соусов и безупречного меню в трёх выпусках газеты.

Софья скрипела пером, ее глаза лихорадочно блестели.

— Лиза, а «Палкин»? Там же всегда полно офицеров. Если Почечуев появится там, это вызовет фурор среди молодежи!

— Заносим в картотеку, — кивнула я. — Владелец «Палкина» — тёртый калач. К нему нужен особый подход. Вызнай, кому он должен или с кем в ссоре. Нам нужны рычаги.

Наша картотека росла пугающими темпами. Мы фиксировали всё: от качества крахмала в салфетках до любовных связей метрдотелей. Если бы какой-нибудь тайный отдел жандармерии увидел наши записи, нас бы либо немедленно наняли на службу, либо сослали в Сибирь за избыточную осведомлённость. Но в этом и был ключ: я знала, что реклама работает только тогда, когда ты бьёшь в самое уязвимое или самое тщеславное место владельца бизнеса.

Затем настал черёд модисток. Чтобы проект «выстрелил», наши будущие кандидатки в жены генерала, которых, к слову, я уже мысленно отбирала из числа обедневших знатных невест, должны были выглядеть как видения из грёз.

— Нам нужны платья, которые заставят город в изумлении выдохнуть и ахнуть, — сказала я Софье, натягивая свои лучшие перчатки. — Идём «в свет».

Следующие несколько вечеров превратились для меня в изнурительный марафон светской вежливости. Я посещала приёмы, музыкальные вечера и даже один скучнейший литературный салон, где стихи читали так медленно, что можно было успеть состариться между строфами.

Но я пришла не за культурой. Я пришла за информацией. Я фланировала между дам, изображая неподдельный интерес к их изысканным нарядам.

— Боже, графиня, этот оттенок «пепел розы»... он делает ваш стан просто неземным! — щебетала я, подходя к очередной матроне. — Простите мою дерзость, но неужели это работа мадам Сиве? Или вы нашли в Петербурге нового гения иглы?

Дамы, польщённые вниманием «героини Сенного рынка», а слава о моем «спасении» всё ещё работала на меня, как швейцарские часы, охотно делились адресами.

— Ах, Лизавета Платоновна, вы так любезны! Это мадам Бутене, она принимает только по рекомендации...

Я улыбалась, кивала, а в голове щёлкал невидимый счетчик. Качество швов, посадка лифа, смелость кроя — я оценивала всё. Мне нужно было понять, кто из модисток готов пойти на авантюру: сшить наряды для нашего шоу в обмен на звание «Официального поставщика Генеральской Свадьбы». В этом мире репутация была валютой, и я манипулировала ею с грацией профессионального финансиста.

Общество принимало меня благосклонно. После истории с Соколовым, после обеления чести Шелестова и моего красочного «фиаско» под копытами коня, я стала своего рода экзотическим цветком в скучном саду петербургского бомонда. Я видела, как на меня смотрят — с опаской, любопытством, а иногда и с восхищением.

И изо всех сил старалась соответствовать этому образу. Никто в этом душном шёлковом мире не знал лучше меня, какой ценой восстанавливается репутация. Каждый мой жест, каждый наклон головы был выверен до миллиметра. Под маской светской львицы скрывался холодный расчет издателя, которому нужно спасать типографию.

— Ты выглядишь усталой, — заметила Софья, когда мы поздно вечером вернулись домой после очередного бала.

— Усталость — это роскошь, которую я не могу себе позволить, пока Столпянский планирует влезть в мою постель, — ответила я, скидывая туфли. — Мы закончили картотеку. Завтра решающий разговор с Почечуевым. Мы превратим его поиски жены в величайшее шоу империи. Либо мы станем королевами Петербурга, либо нас выпорют на площади за нарушение всех приличий. Хотя, знаешь... второй вариант тоже поднимет тираж.

Я засмеялась, глядя на своё отражение в зеркале. Лизавета Платоновна Вторая из девятнадцатого века подмигнула мне в ответ. Мы были готовы к большой игре.

Я приехала в типографию неприлично рано, даже для себя. Мне не терпелось узнать, как устроились мои подопечные на новом месте: в той самой «дядюшкиной гостинице», которую выхлопотал Соколов.

У входа меня встретил Мишенька. Вид он имел настолько парадный, что я едва его узнала: чистая рубаха, подпоясанная новым ремнем, сверху тулупчик. И лицо, отмытое до блеска, словно отполированное.

— Лизавета Платоновна! Барышня! — он засиял, подскакивая ко мне. — Вы гляньте, гляньте, что деется! Мы ж теперь не на рогожах, мы ж теперь как во дворце!

Мы присели на скамью в приемной, и Миша, захлёбываясь от восторга, принялся выкладывать подробности их быта. Оказалось, что поручик Соколов взялся за дело с истинно армейским размахом.

— Кровати-то, барышня, настоящие! Железные, с пружинами! — Миша активно жестикулировал, едва не задевая горшок с геранью. — Поручик их сам с друзьями на телеге припёр, лично проверял, чтоб не скрипели. И одеяла выдали шерстистые, тёплые: под ними, как в печке. А еды сколько! Солонины бочонок, крупы. Да хлеба белого столько, что мы вчерась даже крошки птицам бросали — зажрались, простите за слово!

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Соколов при всей своей нелепости оказался человеком слова.

— А одежда, Лизавета Платоновна... — Миша заговорщицки понизил голос и закатил глаза от восторга. — Сапоги крепкие, не чета моим старым лаптям. И посуда у каждого своя, оловянная! Знаете, даже ванна в доме имеется. Правда... — он замялся, почесав затылок. — Туалетом мы пока по старинке пользуемся, на улице. Сами понимаете, барышня, настоящие мужчины в доме нужду справлять не станут. Чай, не в супницу ходить, как те господа в заграницах!

Я подавила смешок, умиляясь этой суровой мальчишеской логике. Для них цивилизация была чем-то подозрительным, но сам факт наличия крыши и армии «железных коней»-кроватей делал их жизнь не только легче, но и, чёрт возьми, достойнее. Безопасность — вот что было главным моим гонораром за все эти авантюры.

Время близилось к десяти. Я уже собиралась подняться к себе в кабинет, как дверь распахнулась. Но на этот раз это был не Соколов со своими корзинами, полными эклеров. В холл вошёл офицер. Это был мой «первенец» из птичьего отряда Алексей Синицын. Тот самый, чьи полковые деньги я помогла вернуть из лап мошенника, разыграв партию, достойную шахматного короля.

Он выглядел великолепно: мундир сидел как влитой, сапоги сияли ярче утреннего солнца, а ус был подкручен с такой тщательностью, что им можно было резать шёлк.

— Алексей Петрович? — я приподняла бровь, невольно улыбаясь. — Неужели у вас опять украли казну? Или, упаси бог, проиграли полковую лошадь в карты?

Синицын замер, картинно выставив ногу вперёд и прижав руку к рукояти сабли. Он явно красовался, наслаждаясь моим вниманием.

— Ну что вы, Лизавета Платоновна! После того урока я деньги перед сном укладываю под подушкой, обняв их, как родную мать. Я пришёл по совершенно иному, более тонкому делу...

Он замолчал, многозначительно глядя на меня. В его взгляде было столько самолюбования и какой-то странной надежды, что я грешным делом подумала: «Господи, неужели свататься пришёл? Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта к Шелестову и Столпянскому!».

Мишенька, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за парадным павлином в погонах, видимо, пришёл к тем же выводам. Парень шмыгнул носом и выдал с той обезоруживающей честностью, на которую способны только дворовые дети:

— Если жениться думаете, господин офицер, то зря сапоги чистили. Для нашей барышни вы, прямо скажем, рылом не вышли. У неё женихи — генералы да графы, а вы всё ус крутите!

Синицын поперхнулся воздухом. Его лицо моментально приобрело оттенок спелого помидора.

— Да что ты себе позволяешь, дерзкий щенок?! — начал было он, схватившись за ремень, но закончить фразу не успел.

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности — это была чистая, неприкрытая беда.

— Софья! — выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, — Алексей, не пускайте мальчишку! — и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.