После спектакля на Сенном, где я едва не рассталась с жизнью ради репутации поручика и, признаться, ради бесплатного постоя для моих сорванцов, мне пришлось спешно приводить себя в божеский вид. Фомич, глядя на моё перепачканное пальто, только крякнул, подавая кувшин с теплой водой.

— Лизавета Платоновна, вы бы поберегли себя, — пробурчал он. — На рынке говорят, конь-то был сущий демон, искры из глаз!

Я лишь усмехнулась, оттирая пятно со щеки. С Огниво мы договорились заранее, но публику не переубедишь: в их глазах я была хрупкой жертвой, а Соколов — античным героем. Спустя полчаса, сменив платье на строгое темно-синее, которое так шло к моим глазам, я вошла в кофейню «Норд».

Евгений уже ждал. Он сидел у окна, залитого бледным солнцем, и в кои-то веки на его лице не было той мучительной маски долга и тревоги. Боже, как он был хорош! Одетый с иголочки, в безупречном сюртуке, он поднялся мне навстречу. Впервые я увидела широкую улыбку — настоящую, открытую, от которой в уголках глаз собирались лучистые морщинки.

— Лизавета Платоновна, — он коснулся моей руки, и по коже пробежал электрический разряд, который я постаралась скрыть за светским кивком. — Я боялся, что вы не придёте после утреннего... происшествия. Город уже гудит!

Софья, следовавшая за мной тенью, тактично пристроилась скраю нашего столика. Она тут же вынула блокнот и карандаш, делая вид, что погружена в дела государственные важности, хотя я готова была поклясться: она ловит каждое слово. Евгений развернулся к официанту с такой энергией, будто хотел скупить всё заведение.

— Кофе, горячий шоколад для дам, круассаны с ягодной начинкой и побольше взбитых сливок! — распорядился он.

— Лиза, попробуйте вот эти корзинки, они здесь лучшие в Петербурге. После такого утра вам нужно восстановить силы.

Я смотрела на мужчину, подперев щёку рукой, и ловила себя на мысли, что мне просто нравится на него смотреть. Голос, глуховатый и бархатный, убаюкивал. Он снова и снова благодарил меня, расспрашивал о делах, предлагал помощь в любом вопросе. Я улыбалась, кивала, но молчала о том, что через пару недель мне, возможно, придётся печатать газету на коленке посреди площади, если Аркадий осуществит свои угрозы.

Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.

В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел — он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.

— Лизавета Платоновна! — Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. — У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.

Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.

— Лиза... не будет ли у вас проблем? — тихо спросил он. — Он смотрел на вас так, будто готов вызвать на дуэль весь мир.

— Он всегда такой, — я небрежно отпила шоколад, хотя внутри всё сжалось. — Не берите в голову, Евгений Александрович. Я переживу его истерики.

Я специально тянула время. Смаковала круассан, расспрашивала о тётушке, о детях, наслаждаясь бешенством Аркадия, который — я видела это в отражении витрины — застыл на крыльце типографии, нервно меряя шагами мостовую.

Наконец Софья деликатно кашлянула и глазами указала на окно. Евгений поднялся вместе со мной.

— Позвольте, я объясню вашему жениху... Скажу, что эта встреча — лишь дань моей бесконечной благодарности за спасение семьи.

Я замерла. «Лишь дань благодарности»? Внутри что-то болезненно кольнуло. Картинка перестала быть «розовой», во рту разлилась излишняя сладость. Значит, для него это было всего лишь вежливым жестом? Ответным визитом вежливости? Глупая я, на что я надеялась? На роман в духе Тургенева?

— Не стоит, Евгений Александрович, — мой голос стал на октаву холоднее. — Мои дела со Столпянским — это мои дела. Благодарю за прекрасный обед. Прощайте.

Я вышла на улицу, чувствуя, что ледяной ветер вряд ли справится с моими горящими щеками. У крыльца Столпянский перехватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:

— Быстро внутрь, дрянная девчонка! Сейчас я устрою такое, что ты забудешь имя этого Шелестова!

Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко:

— Нет, Аркадий Викторович. Вы мне никто, чтобы приказывать. Мы поговорим здесь, на улице, или не поговорим вовсе.

Он скривился, оглянулся на прохожих — приличия снова связали его по рукам и ногам. Бросив на меня взгляд, полный обещания скорой расправы, взбешённый жених прыгнул в свою пролётку и крикнул кучеру: «Гони!».

Я смотрела вслед улетающему экипажу. Мне было плевать на его «ответку», которую стоило ждать со дня на день. В голове всё ещё звучало это вежливое «всего лишь благодарность». Ну что ж, Лизавета, добро пожаловать в реальный мир девятнадцатого века. Здесь кони бегают по сценарию, а принцы на самом деле просто возвращают долги.

Солнце, решившее в это утро загладить вину за неделю вьюжной хмари, заливало нашу столовую так щедро, что даже старинные портреты предков на стенах, казалось, одобрительно щурились. Отец, окончательно пришедший в себя после недавних потрясений и теперь посвященный в подробности нашей «информационной войны», восседал во главе стола с видом главнокомандующего в отставке. Он уже не вздрагивал при упоминании Сенного рынка, а лишь тонко улыбался в усы.

— Ну, господа заговорщики, — промолвил папа, разворачивая утренний лист нашей газеты, — судя по тому, что газету раскупили до завтрака, сегодня в городе будет жарко.

И точно! Не успели мы приступить к омлету, как в прихожей раздался такой решительный и бодрый топот, что сервиз в буфете жалобно звякнул. В столовую, скидывая на ходу шубу, сияя начищенными пуговицами и едва ли не подбрасывая в воздух форменную фуражку, печатая шаг, ворвался генерал Почечуев. Вид он имел настолько бравый, что казалось, за ним невидимым шлейфом тянется оркестр, играющий «Гром победы, раздавайся!».

— Ангел мой! Благодетельница! — возопил он и, едва не опрокинув вазу, бросился целовать мне руку с таким пылом, будто я только что вручила ему ключи от Парижа. — Лизавета Платоновна, что вы сотворили! Эта сегодняшняя статья... это же... это эпос! Гомер отдыхает в сторонке и нервно курит махорку!

Отец, сложив газету, с интересом приподнял бровь:

— Неужели рейтинг ваш поднялся еще выше? Каким же, позвольте спросить, образом? Ведь там, кажется, всё внимание было приковано к офицеру и его… кхм... внезапному порыву отваги.

— Каким образом?! — генерал картинно всплеснул руками, усаживаясь на предложенный стул и немедленно придвигая к себе тарелку с ветчиной. — Позвольте! Лизавета Платоновна в своей колонке так тонко, так изящно упомянула, что я — ваш покорный слуга — находился в тот момент рядом и лично засвидетельствовал сей акт беспримерного мужества, что результат не задержался! И что вы думаете? Мне верят еще пуще! Утром у меня уже пять записок с приглашениями на обеды, три — на карточные вечера. А одна вдова, титулярная советница, намекала на осмотр её оранжереи! Все лучшие дома открыты, все хотят услышать подробности из уст очевидца!

Я скромно опустила глаза, отпивая глоток чая: — Рада, Аристарх Саввич, что мой скромный труд послужил укреплению вашего авторитета. В наше время слово правды, подтверждённое генеральским присутствием, ценится дороже золотых империалов.

— Дороже! Намного дороже! — Почечуев с аппетитом захрустел солёным огурцом. — Я теперь хожу по Невскому, как живой монумент истине. Спасибо вам, душа моя.

— Ну, раз всё так удачно складывается, — я прищурилась, глядя на восторженного гостя поверх чашки, — скажите-ка мне, что же с вашей будущей невестой? Выбрали уже ту единственную, что разделит ваш триумф?

Генерал внезапно замер, а кусок ветчины сиротливо повис на вилке. Лицо его выразило комичную гамму чувств — от гордости до полнейшей паники.

— Ох, Лизавета Платоновна... — простонал Почечуев. — Предложений столько, что я боюсь оплошать. Одна слишком молода, боюсь, перепутает меня с дедушкой. Другая слишком богата, боюсь, заставит считать копейки. Третья... ну, третья так активно поёт романсы, что у меня начинают чесаться старые раны. Я в растерянности! Прямо как на Бородинском поле: куда ни глянь, везде кавалерия, и все хотят взять в плен! Всё смешалось!

Я свела брови. В голове, словно в калейдоскопе, вдруг сложилась картинка. Двадцать первый век постучался в моё сознание с наглым предложением.

— Знаете что, генерал... — медленно произнесла я. — А ведь это проблема. Серьезная, государственного масштаба проблема: честный воин не может найти достойную спутницу в море петербургского кокетства. А что, если мы сделаем этот выбор достоянием общественности?

— То есть как это? — генерал даже жевать перестал.

Я отодвинула тарелку и подалась вперед, чувствуя, как загораются глаза.

— Слушайте мой план. Мы объявим в газете... конкурс. Нет, «Смотр невест для героя». Каждую неделю мы будем описывать ваши встречи с претендентками. Но не просто в гостиных! Мы задействуем лучших модисток города — пусть шьют претенденткам платья, а мы будем описывать их в газете.

Я пропустила часть плана, в которой я, конечно, буду брать хорошую плату от мастерских за рекламу. И продолжила:

— Мы будем назначать свидания в определенных ресторанах и кофейнях!

«Которые тоже будут платить нам за право стать “сценой великого выбора”», — добавила про себя.

— Представьте: толпы народа будут сбегаться посмотреть, в чём пришла сегодня очередная пассия генерала и какой десерт вы ей заказали!

Отец посмотрел на меня так, будто я только что предложила продать Зимний дворец по частям.

— Лиза... это же... это же неслыханно. Шоу? На людях?

Коко, напротив, просиял:

— Это же будет похлеще любого театра! Лиза, ты гений современности!

Почечуев чесал затылок, явно взвешивая на одной чаше весов свою серьёзность, а на другой — перспективу быть в центре внимания Петербурга. А я думала над тем, что если генерал не захочет, то можно и ему приплатить за это действо.

— Нам нужно только облечь это в приличную форму. Благородный поиск идеала! Подумайте, генерал. Уверена, вы станете «гвоздём» сезона, вы будете первооткрывателем, бесстрашным воином, который не боится открыть обществу свою жизнь, потому что он честен и прозрачен, как слеза младенца! — закончила я, и Коко захлопал.

— Ну… если я буду пионером… Стоит подумать, стоит, дитя моё… — ответил генерал, забыв о закусках и даже о наливке, которую требовал и утром, и вечером одним привычным уже для всех движением ладони в сторону Марфы.

После завтрака я потащила Софью в кабинет.

— Софья, скажи мне честно: как женщина женщине: это не слишком? Насколько это прилично для нашего времени?

Софья, чья аналитическая натура всегда работала как швейцарские часы, задумчиво прошлась по комнате, постукивая карандашом по губам.

— Знаешь, Лиза... Если подать это как «воспитание вкуса и нравственности на примере достойного мужа», то это просто идеально. Мы можем тянуть эту историю хоть до самой Пасхи, описывая каждый рюш и каждый вздох. А потом — грандиозная свадьба, красивейший заголовок, колонка, увитая свадебными венками. Это не просто прилично, это станет новой модой. Мы создадим легенду.

Я облегченно выдохнула.

— Значит, решено. Завтра я иду подписывать договор о долгосрочной аренде за рубль в месяц с дядюшкой Соколова, а потом — по ресторанам, чтобы присмотреться. Пока молча, конечно, но нам надо найти такие, где гостей не очень много, а пафоса и денег – с избытком. Пока генерал зреет, мы подготовимся. Сейчас нам надо так рвать подмётки, что берёмся за любое дело. Заказчиков на горизонте нет, а январь уже «дышит» нам в затылок…

Несмотря на произошедшее у типографии, настроение было отличным. Мы еще посмотрим, кто кого выставит на мостовую в январе. Но сначала генералу нужно найти жену, а мне — заработать на этом целое состояние.