Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.

— Что здесь происходит?! — мой голос сорвался на крик, перекрывая общий гул. — Немедленно прекратите!

Рябой мужик медленно повернул голову в мою сторону и сплюнул прямо на чистый пол.

— О, барышня пожаловали. А мы тут это... порядок наводим по наказу. Велено станцию остановить, а честной компании выметаться на мороз прямо сегодня.

— Лизавета Платоновна! — Фомич обернулся ко мне, и я увидела в его глазах такую невыносимую тоску, что мне захотелось завыть. — Они ворвались, ремни со шкивов срезали, станки встали! У нас выпуск на завтра в печати. Значит, газета не выйдет! Надо за батюшкой вашим посылать, Христом Богом молю!

Я почувствовала, как во мне закипает холодное, расчётливое бешенство — то самое, которое помогало мне выживать в офисных джунглях будущего и которая сейчас была моей единственной броней. Я мельком увидела Алексея Синицына, который замер на лестнице за моей спиной, его рука лежала на эфесе сабли.

— Алексей! — крикнула я, не оборачиваясь. — Помоги Мишке, пусть спускается по трубе из окна и летит к квартальному! Зовите жандармов!

Я знала, что жандармы вряд ли помогут, если за погромом стоит хозяин здания, но блеф был необходим.

— Кто вам позволил трогать частную собственность? — я начала медленно спускаться по ступеням, стараясь, чтобы каждый мой шаг чеканил уверенность. — Эти станки принадлежат моей семье! Вы портите оборудование и за каждый винт будете отвечать на каторге!

— Хозяин этого дома позволил, — нахально ответил рябой, делая шаг ко мне. — Имеем право гнать захватчиков с чужой земли.

Я спрыгнула с последней ступеньки и буквально вклинилась между громилой и стопкой бумаги.

— Ошибка! Это чудовищная юридическая ошибка! — я говорила громко, замечая, что ворота типографии распахнуты настежь и на улице уже собирается толпа любопытных. — Если вы тронете хоть один лист, вы станете соучастниками грабежа. Когда дело дойдёт до суда, ваш наниматель умоет руки, а вы пойдёте по этапу!

Фомич смотрел на меня несчастными глазами. Он молчал, но его взгляд говорил яснее слов: «Лизавета Платоновна, деточка, вы же знаете, кто это заказал. И знаете, что по законам этого времени он в своем праве.».

— Они действуют по моему указанию, дорогуша. И закон здесь — на моей стороне. Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос Аркадия Столпянского прозвучал от входа: вязкий, как болотная жижа, и холодный, как лед под мостом. Толпа рабочих расступилась.

Мой самозваный жених стоял в проёме двери, залитый утренним светом, и выглядел воплощением праведного гнева, смешанного с триумфом. Тёмный сюртук под дохой из чернобурки, идеально вычищенный цилиндр в руках и это мерзкое выражение превосходства на лице. Его глаза горели фанатичным огнём — он наслаждался моментом. Он видел страх в глазах наборщиков, видел наше бессилие.

— Аркадий Николаевич, — я выпрямилась, расправляя плечи. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была скалой.

«Ты боец, Лиза, — шептала я себе. — Ты в Москве-Сити таких акул в нокаут отправляла! Неужели этого провинциального интригана не переиграешь? Используй его слабость: его тщеславие.».

Я заметила, что зеваки у ворот уже не просто стоят, а прислушиваются. Кто-то из уличных мальчишек даже залез на забор. Это был мой единственный шанс. Я не должна была кричать на него, как истеричка. Я должна была сделать его хамом в глазах общественности.

— Аркадий Николаевич! — я заговорила очень громко, четко артикулируя каждое слово, будто выступала со сцены Большого театра. — Если вы человек чести, коим всегда себя именовали, то вы позволите нам покинуть ваше здание достойно! Позволите собрать наши машины, забрать наши вещи и съехать, как полагается дворянам! Если же вы решили превратить этот спор в базарную драку... Что ж! Давайте! Пусть весь Петербург увидит, как господин Столпянский силён воевать с барышней! Как он крушит станки, за которыми работают честные люди!

Аркадий замер. Его щека дёрнулась. Он явно не ожидал, что я вынесу наш конфликт на суд улицы. Он посмотрел на ворота, где уже скопилось человек тридцать: дворники, мелкие лавочники, какие-то студенты. В их взглядах не было сочувствия к нему: люди всегда на стороне тех, кого гонят. Я видела, как он борется с собой. С одной стороны, желание растоптать меня здесь и сейчас, с другой — страх стать посмешищем и героем скандальной хроники, которую, к слову, я же и напишу.

— Лизавета Платоновна, — он заговорил поставленным торжественным голосом, играя на публику, — склонность к театральным эффектам делает вам честь как журналисту, но не как женщине. Я — человек слова. И как хозяин этого помещения я требую его освобождения. Но... — он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, — будучи верным принципам благородства, я даю вам время. У вас есть один день. Ровно один день, чтобы очистить эти стены! Завтра утром я приду за ключами. И помните: я жду вас в январе с остатками долга. День в день. Надеюсь, вы тоже люди чести и не заставите меня прибегать к помощи полиции!

Он резко повернулся, махнув рукой своим громилам. Те, разочарованные тем, что большая драка отменяется, потянулись к выходу. Столпянский ушёл, не оглядываясь. Но я представляла, что творится в его душе сейчас, и это меня грело.

Тишина, воцарившаяся в типографии, была почти осязаемой. Фомич тяжело опустился на кипу бумаги и закрыл лицо руками. Рабочие растерянно переглядывались. А за воротами толпа всё ещё ждала продолжения. Я подошла к самому выходу и, глубоко вдохнув холодный воздух, обратилась к зевакам тем же уверенным голосом:

— Спасибо за ваше внимание, господа! Простите, что заставляем вас разойтись, но вы сами понимаете: у нас впереди великий переезд. В ближайшем номере нашей газеты мы обязательно расскажем уважаемым читателям, как именно мы решили этот вопрос и где нас искать завтра. Оставайтесь с нами!

Я закрыла тяжелые створки ворот и прислонилась к ним спиной. Ноги подкашивались.

— Фомич! — позвала я, чувствуя, как адреналин сменяется дикой усталостью. — Собирайте ребят. У нас есть двенадцать часов, чтобы совершить невозможное. Аркадий думает, что он нас вышвырнул. На самом деле он просто подарил нам лучший инфоповод десятилетия.

Я посмотрела на Синицына, который всё ещё стоял на лестнице.

— Алексей, кажется, ваши услуги нам сегодня понадобятся больше, чем когда-либо. Нужно… нужно перевезти станки... пока я не знаю куда…

А дальше я просто опустилась на табурет, плечи поникли, воздух вышел из меня, кажется, весь: сдулась, словно шарик, ненужный после дня рождения.

Мир вокруг меня качнулся и тело вдруг стало легким. Окружающее превратилось в набор бессмысленных звуков и серых пятен.

Я сидела посреди этого хаоса, чувствуя, как ледяной воздух выстуженного помещения забирается под корсет, холодит кожу. Но внутри было еще холоднее. Алексей возник передо мной внезапно. Он почти упал на одно колено, присел у моих ног и крепко перехватил мои ладони горячими пальцами. Мои же были — как у покойницы.

— Лизавета Платоновна! Лиза! Посмотрите на меня! — голос доносился будто из-под толщи воды.

Я не могла ответить. Кажется, я забыла, как дышать. Грудь сдавило стальным обручем. Весь мой план, всё моё «реалити-шоу», типография, надежды отца — всё это вынесут на мостовую вместе с ящиками литер. Я подвела всех. Своим длинным языком, своей гордостью, своим желанием поиграть в хозяйку положения перед Аркадием.

Кто-то накинул мне на плечи тяжёлую колючую шубейку. Пахло овчиной и табаком. В типографии хозяйничал петербургский сквозняк, перемешивая запах гари от погашенных ламп с сыростью подворотни. Но я не чувствовала холода. Я была в штопоре. Мозг отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то деталь, но мысли соскальзывали, как по ледяной горке.

— Нам негде ставить станки, — прошептала я одними губами. — Совсем негде. До завтра мы ничего не снимем. Да нам и не на что. Это конец.

— Лизавета Платоновна, ну посмотрите же на меня! — Алексей не унимался, он слегка встряхнул меня за руки, заставляя сфокусировать взгляд на его подкрученных усах и испуганных глазах. — Я спасу вас! Слышите? Я всё устрою!

— Айда, спаситель, не тронь барыню! — в разговор вклинился голос Мишани. Юнец стоял рядом непривычно серьёзный, ссутулившийся, как взрослый мужик, на которого свалилась непосильная ноша. Говорил он нагло, по-хозяйски: — Нас сейчас только чудо спасёт, господин офицер. Да не то, о котором в церквах святые отцы рассказывают, а настоящее.

Перед глазами стояло лицо отца. Его тихая улыбка, его доверие. Я обещала, что всё устроится. И вот результат. Мой «женишок» растоптал нас за десять минут, а я даже не смогла дать отпор. Голос Синицына, который тоже где-то рядом что-то выкрикивал, смешивался с грохотом перетаскиваемого железа. Я перестала их слышать. Совсем.

Провалилась в вязкую серую тишину, где был только мой страх и осознание полного краха. Там, внутри этого скользкого, липкого, как кисель, своего сознания, я уничижала себя, корила и жгла стыдом.

Отрезвление пришло внезапно и болезненно. Резкий всплеск, ледяная волна — и я ахнула, хватая ртом воздух. Вода попала в нос, потекла за шиворот, обжигая холодом грудь и шею.

Передо мной стояла Софья. В руках она сжимала пустой жестяной ковш. Вид у неё был такой грозный, будто она завтра собиралась вести полки на штурм крепости, и численное превосходство врага её интересовало меньше всего на свете.

— Ты что? — прохрипела я, вытирая лицо ладонью. Овчинная шубейка намокла и перестала греть.

— Слушай, что тебе говорят! — чеканила Софья, сверкая глазами. — Давай же, Лизонька, приди в себя! Сейчас не время для обмороков. У нас люди стоят, они на тебя смотрят!

Я с трудом сглотнула. Трясло уже по-настоящему — от холода и адреналина.

— Что нужно? — голос вернулся, хоть и хриплый. — Надо сообщить отцу... вызвать Николая... надо искать подводы, сараи, хоть что-то...

— Лизавета Платоновна! — Алексей Синицын снова вклинился, его тон стал куда увереннее и громче. — Выслушайте меня, наконец! Дайте знак, что слышите!

— Слышу я, Алексей, слышу, — ответила я, пытаясь расправить плечи под тяжёлой шубой. — Но сейчас нас может спасти только чудо и...

— И оно перед вами! — перебил он. — Я затем и пришел сюда, чтобы рассчитаться с вами за дело, которое вы провернули ради меня, ради моей чести. Если вы думали, что я уйду в туман, забуду о своём долге, то вы ошибаетесь, дорогая Лизавета Платоновна!

— Вы давайте покороче, офицер, а то она опять сейчас… — Мишане, похоже, не терпелось поскорее узнать, чего там предлагает этот щёголь. А потом напомнить, что барыня за него не пойдёт.

— Я все эти дни пытался продать единственное, что возможно было. Это склады, принадлежащие моему дядюшке. Они армейские, но там все устроено хорошо, добротно. Часть из них арендует полк, а часть стоит ненужной. Вот эту часть я и думал продать, чтобы отдать долг. Но время шло…

— Короче, молодой человек, — теперь его уже торопил Фомич, а я не понимала до сих пор, что Синицын от нас хочет. И всё это в момент, когда нам нужно бегать, сверкая пятками, спасая машины и остатки бумаги.

— Я решил отдать вам склады, чтобы вы не думали, что я мог забыть. Понимаете? Если они вам не нужны, можете выставить на продажу, хотя… мне почему-то кажется, сейчас они как нельзя кстати. А еще, пока вы говорили с этим… В общем, я послал за своими ребятами и подводами. Мы все вывезем, а в складах, надеюсь, уже затопили печи. Купчая, оформленная на вас у нотариуса. И он прибудет к вам для полного оформления, как скажете. На этом всё, любезная Лизавета Платоновна. Честь имею! – Синицын щелкнул сапогами и отошёл.

А я, понимая, что чудо только что случилось, смотрела на него безотрывно. И люди вокруг смотрели на него. Молча. Не веря, что так в жизни случается. Редко, но бывает!