Эта история обещала стать либо триумфом пиара девятнадцатого века, либо самым нелепым способом самоубийства в истории журналистики.

Когда я изложила план поручику Соколову, тот побледнел настолько, что слился цветом с накрахмаленным воротничком.

— Лизавета Платоновна... вы хотите, чтобы я спас вас из-под копыт взбесившейся лошади? На глазу у всего Сенного рынка? В десять утра?! — его голос сорвался на фальцет.

— Именно в десять, Соколов. Это час пик для сплетен и покупок. К этому времени там будет идеальная концентрация праздной публики и торговок с лужёными глотками, которые разнесут весть о вашем героизме быстрее, чем телеграф, — я невозмутимо поправила кружевную манжету. — Конь по кличке Огниво уже ангажирован. Мои «пострелята», как я называю своих будущих разносчиков, проинструктированы. Главное — вы не должны стоять с лицом приговоренного к казни. Вы — герой. Вы — молния. Вы — олицетворение гвардейской отваги, ясно?

Николая, слушающего мой энергичный монолог, душил демонический хохот. Он сползал по дивану, вытирая слезы рукавом.

— Лиза, умоляю, позволь мне продавать билеты на это представление! «Смертельный номер: Редакторша против рысака! В главной роли — несчастный поручик и лошадь-филантроп!»!

— Замолчи, Николя! — прикрикнула я, едва сдерживая улыбку. — Твоя задача не билеты продавать, а доставить на рынок генерала Почечуева. Пригласи его на «мужской разговор» или на прогулку, скажи, что там продают лучшие анисовые калачи в империи. Мне нужен свидетель с эполетами. Его слово в клубах — это печать на граните. Он, конечно, потом приврёт, что лично выхватил меня из пасти смерти, но пускай. Главное, я сама опишу эту сцену в газете так, что у читателей сердце зайдётся.

Поручик нервно уточнил:

— А генерал... он будет знать, что это... ну... спектакль?

— Боже упаси! — я всплеснула руками. — Он должен верить в происходящее свято. Только тогда его пафос будет натуральным. Когда Соколов, пошатываясь от избытка ответственности, отбыл, Николай вдруг посерьезнел:

— Слушай, Лиза... А если он струсит? Если встанет соляным столбом перед несущейся пролёткой и лежащей на дороге женщиной? Ему тогда уже ни в одном полку не отмыться. Ты понимаешь риск?

Я вздохнула, глядя в окно на сгущающиеся сумерки: — Ну... он утверждал, что отважен и смел, как лев… а нам…тогда нам снова придётся искать жилье для твоих десяти мальчишек, Коко. Потому что дядюшка-отельер нам комнату за такой провал точно не подгонит.

— Что значит «твоих»? — испуганно спросил братец.

— А то и значит, что теперь это твоя армия, и ты будешь учить их искать, слушать и нести информацию в наше логово! Ну не мне же заниматься мальчиками? Вам это сподручнее!

Утро четверга встретило нас бодрящим морозцем. Сенной рынок гудел, как разворошённый улей. Запах сена, мороженой рыбы и дёгтя смешивался в ядрёный коктейль. Я стояла у края мостовой, кутаясь в шаль, и во все глаза высматривала Огниво. И вот началось.

Издалека послышался топот и крики: «Берегись! Осади! Взбесилась!»! Огниво, великолепный рыжий мерин с добрыми глазами философа, нёсся по улице, делая вид, что он — стихийное бедствие. За ним подпрыгивала пустая телега, в которой, пригнувшись, сидел Мишка, виртуозно управляя вожжами так, чтобы казалось, будто лошадь его не слушается. Я глубоко вздохнула: надеюсь, это мой не последний вдох в этом теле. Выбрав момент, когда толпа ахнула, «случайно» споткнулась и упала прямо на траекторию движения.

— Ах! Помогите! — закричала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мелодраматично, но не фальшиво. Толпа замерла. Огромная рыжая морда Огниво приближалась. Я видела, как он косит на меня глазом, словно говоря: «Не бойся, барыня, я в курсе манёвра!».

В пяти метрах от меня стоял Почечуев с разинутым ртом, оцепенев от неожиданности. И тут, словно сошедший с агитационного плаката, в кадр влетел Соколов.

Он прыгнул вперед с такой прытью, будто за ним гнался сам чёрт. Схватив меня в охапку, он буквально откинул нас обоих в сторону, в мягкий сугроб у лотка с мочёными яблоками. Огниво, как и обещал Мишка, в последнюю секунду элегантно вильнул, пронося телегу в дюйме от наших ног, и умчался дальше, к набережной, где его уже ждала порция овса и хозяин с лишней десяткой в кармане.

На рынке воцарилась тишина, а затем грянул такой рев, что у меня заложило уши.

— Мо-ло-дец! Герой! Спас барыню! — вопили торговки. Почечуев, наконец, обретя дар речи, подскочил к нам, размахивая руками:

— Поручик! Ей-богу, это было... это было великолепно! Такая быстрота! Такая решимость! Вы — гордость полка! — задыхаясь, трубил генерал, привлекая все больше и больше внимания.

Женщины охали, прижимая руки к груди, а проходившие мимо и застывшие в потрясении жандармы орали:

— Качай его, качай!

Я сидела в сугробе, прижимая руку к груди и делая вид, что нахожусь в глубочайшем шоке, что было почти правдой — снег забился мне прямо за шиворот.

Соколов, отказавшийся от подбрасываний его щуплого и всё ещё трясущегося от страха туловища, тяжело дыша, помогал мне подняться. Его руки мелко и часто тряслись, а лицо сияло. Он больше не был «трусом». Он был кумиром Сенной площади.

— Благодарю вас, господин офицер, — прошептала я, кокетливо поправляя сбившуюся шляпку. — Вы подарили мне жизнь, — слёзы от попавшего в глаза снега делали мой образ донельзя ранимым и, как сказал Мишаня: «кисейным».

В тот момент я подумала, что это уже второй офицер с птичьей фамилией, которого я спасла. И решила называть спасение офицеров с любой фамилией «спасением птиц».

Толпа ликовала, Почечуев уже вовсю рассказывал случайным прохожим, как он «чуть было сам не бросился, но юный герой опередил». А я краем глаза увидела Николая. Тот стоял за спинами жандармов и прижимал платок к лицу, содрогаясь от беззвучного смеха.

Все получилось. Репутация Соколова зацементирована, комната для мальчиков в кармане, а в завтрашнем номере «Светского Петербурга» будет такая передовица, что паренёк еще пару лет будет купаться в лучах славы. А мои бездомные пацаны — в тёплой ванне доходного дома.

Эту сцену следовало запечатлеть в веках, но я была слишком занята тем, что пыталась вернуть лёгким способность дышать, а коленям не дрожать, как у бабки в лихорадке. Крики торговок «Спасли! Матушки, спасли красавицу!» эхом отражались от облупленных стен доходных домов.

Я стояла, опираясь на сильную руку запыхавшегося Соколова, и методично отряхивала подол своего многострадального платья. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица.

«Огниво, ты заслужил лучший овес в этой империи.», — пронеслось в голове, пока я натягивала на лицо маску благородного потрясения.

— Вы... вы как, Лизавета Платоновна? — хрипел поручик, чей мундир теперь был украшен живописными пятнами из снега и грязи мостовой.

— Я в порядке, герой, — шепнула я ему, едва заметно подмигнув. — Стой ровно, на тебя смотрит вся площадь. Улыбайся, но с достоинством и скромностью!

В этот момент, когда толпа начала смыкаться вокруг нас, желая коснуться подола «чудом спасённой» или обслюнявить руку «храброго офицера», сквозь плотное кольцо зевак протиснулся юноша. Он выглядел совершенно инородным телом в этой рыночной кутерьме. Лет восемнадцати, не больше. В дорогом суконном пальто, которое явно шил хороший портной, но наспех наброшенном на плечи.

Его каштановые вихры выбились из-под цилиндра, а галстук был завязан так криво, словно его пытались завязать впервые. Но больше всего меня поразили его глаза — расширенные, испуганные, с какой-то лихорадочной глубиной. Он дышал так тяжело, будто пробежал марафон по пересеченной местности. Он резко схватил меня за локоть. Соколов было дёрнулся, чтобы оттолкнуть наглеца, но я остановила его жестом.

Юноша ничего не сказал. Он лишь сунул мне в ладонь узкий плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный темным воском без оттиска.

— Прочтите... молю, только когда будете одна, — выдохнул он. Его голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. — Жизнь... не только моя...

Я коснулась пальцами холодного конверта, чувствуя, как от него исходит почти физическое ощущение тревоги. Прежде чем я успела спросить хотя бы имя, парень отшатнулся, словно испугавшись собственной смелости. Он нырнул в толпу, которая тут же сомкнулась за его спиной, поглотив съехавший набекрень цилиндр и сутулые плечи.

— Кто это был? — Николай, наконец пробившийся ко мне сквозь восторженных баб, подозрительно прищурился.

— Очередной поклонник моего таланта попадать в неприятности, — сухо ответила я, быстро пряча письмо в глубокий карман пальто. — Помоги мне сесть в карету, Коко. Мне нужно домой, пока этот праздник народного ликования не превратился в свалку.

Я почти запрыгнула в экипаж, чувствуя спиной жгучий интерес толпы и тяжесть таинственного послания в кармане. Карета дёрнулась и покатила прочь, а я смотрела в окно на удаляющийся рынок и радовалась, что жизнь преподносит мне только хорошие знакомства.

О письме я забыла моментально!