Забыв о приличиях и тяжелых юбках, я влетела в типографию так, словно за мной гнались все кредиторы империи разом.

Фомич посмотрел за мою спину, видимо, уверен был, что это погоня, и уже было размахнулся тяжелым инструментом.

— Фомич! — крикнула я, перекрывая мерный грохот печатного станка. — Бросай всё! У нас экстренный выпуск. Сто штук листовок, формат в четверть листа, шрифт самый жирный, какой найдешь в кассах.

Фомич, старый наборщик с пальцами, навеки почерневшими от типографского сплава, медленно отступил. Его очки на кончике носа опасно качнулись.

— Лизавета Платоновна, помилуйте, у нас передовица в наборе...

— К черту передовицу, Фомич!

Я схватила клочок бумаги и, примостившись на краешке высокого табурета, открыла чернильницу, спешно начав выводить текст, который должен был стать наживкой для жадности Аглаиного кузена.

— Вот это. Читай. Нужно, чтобы через два часа краска уже не мазалась на пальцах!

Старик прищурился, шевеля губами:

«Тому, кто недавно выиграл графский особняк, который по несчастливой случайности уже обещан в казну под государственные испытания! Тот, кто желает получить за "пустую" купчую живые деньги — тысячу и еще пять сотен сверху, — может явиться сегодня к сумеркам на постоялый двор, ближайший к тому самому особняку. Я выкуплю ваш риск. Тайный игрок.».

Фомич хмыкнул, глянув на меня поверх очков:

— Тонко ведёте, барыня. На жадность ловить — милое дело. Только сумма-то... полторы тысячи. Где ж вы их возьмете, если клюнет?

— Главное, чтобы клюнул он, а не я, Фомич. Печатай!

Через три часа Сенная площадь закипела. Десяток оборванных, но шустрых мальчишек-газетчиков, которых я выучила работать по свистку, рассыпались по рынку и ближайшим кварталам. Они не просто раздавали листовки — они шептали «по секрету» кучерам и лакеям, совали бумажки в руки подозрительным личностям, создавая вокруг текста ореол величайшей тайны и огромных денег. Сама же я в это время совершала превращение, которому позавидовала бы любая прима императорских театров.

— Марфутка, раздевайся! — скомандовала я, влетев домой. Моя прислуга, девушка честных взглядов и доброго нрава, застыла с половником в руке.

— Барыня, окститесь! Пост же...

— Пальто свое старое давай, шаль порыжее и валенки! Быстро! — я срывала с себя шелковый капот, чувствуя, как адреналин вытесняет страх.

Минуту спустя из зеркала на меня смотрела типичная торговка с Охты — в бесформенном сером пальто, пахнущем печным дымом, замотанная шалью до самого подбородка. В тяжёлых валенках, которые делали походку похожей на перевалку медведицы. Пришлось надеть пару чулок, чтобы валенки, наконец, сели потуже.

В таком виде я могла стоять у любого забора часами, и ни один городовой не заподозрил бы во мне хозяйку издательства. На рынке Софья уже нашла Николая и Евгения. Последний выглядел как грозовая туча — в простом армяке поверх мундира, с надвинутым на глаза картузом.

Софья, сияя, как именинный пирог, успела доложить, что план в действии: листовки разлетелись веером по всему околотку. Мы затаились в тени торговых рядов. Я пристроилась за штабелем пустых ящиков, изображая торговку, ожидающую подвоза товара. Николай устроился чуть дальше, прислонившись к стене трактира, с видом человека, у которого нет ни гроша, но есть много свободного времени.

— Смотри... — прошептала Софья, дёрнув меня за рукав. У того самого дома с «Бровастым» охранником произошло движение. Мальчишка-газетчик, виртуозно изображая крайнюю степень рассеянности, буквально сунул листовку в руки одному из мужиков у ворот. Тот лениво глянул на текст, потом вчитался... Его брови взлетели вверх. Он что-то крикнул товарищу и, ломая стройную очередь из телег, бросился внутрь дома. Минуты тянулись, как вечность. Я чувствовала, как валенки начинают нестерпимо жечь ноги, а сердце колотится где-то в гортани.

Наконец тяжелая калитка распахнулась. Из дома выскочили двое. Один, сухопарый, нервный, был одет в добротный, хоть и слегка помятый сюртук. Второй — плотный господин с хищным профилем. Они переговаривались на ходу, возбужденно жестикулируя. Первый сжимал в руках нашу листовку так, будто это был лотерейный билет на миллион. Они прыгнули в пролетку, стоявшую неподалёку.

— За ними! — скомандовала я Николаю одними губами. Коко, прихватив двоих друзей Евгения — крепких парней, чей вид не оставлял сомнений в их боевых навыках, мгновенно вскочил в заранее приготовленный легкий экипаж. Они тронулись следом, стараясь держаться на расстоянии двух-трёх повозок.

Евгений остался со мной. Он сбивчиво дышал, рука постоянно тянулась к боку, отчего я решила, что он был привычен к оружию.

— Лиза... если они их там заперли... если это ловушка... — прохрипел он.

— Тише, Евгений. Мы только что вскрыли их оборону жадностью. Если они правильно нас поняли, то сейчас они едут доложить об этой новости нашим «голубкам».

Я заметила, как Евгений прикрыл и снова открыл глаза, медленно вдыхая.

— Тогда почему я здесь?

— Потому что холодная голова сейчас у любого, чьи дети в безопасности. Нам нужно быть тут – это ключевое место, куда должны приехать Аглая и ее братец, — спокойно ответила я.

— Он не братец. Он кузен и её любовник. Как я выяснил недавно, с пристрастием допросив горничную жены, девку, приехавшую с ней из родительского дома. Мой сын – это его сын, Елизавета Платоновна. Дочь моя. Но я вырастил обоих и не позволю, чтобы хоть кто-то узнал об этом, - — сквозь зубы выдавил он, как только Софья отошла.

Я несколько минут стояла молча, замерев, как статуя. Софья же вернулась откуда-то, проявив чудеса хозяйственности: принесла два жестяных стакана с обжигающим чаем.

— Пей, сестрица. И вы, ваше благородие. День только начинается, а у меня предчувствие: к вечеру мы этих иродов за бороды притянем.

Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мы стояли на грязном рынке, замаскированные под нищих и торговцев. Но в этот момент я чувствовала себя странно. Не из-за внешнего вида. Мой заказчик и человек, с которым я прошла за неполный день больше, чем с кем-либо, открывался мне с совершенно новой стороны.

Весь день, проведённый на рынке, превратил мои ноги в два негнущихся столба, а пальцы рук, спрятанные в грубые варежки Марфутки, казались чужими. Евгений, закутанный в потрёпанный армяк, стоял на другом конце рыночной площади, делая вид, что выбирает вяленую воблу. Но его взгляд, острый и тяжёлый, неотрывно следил за домом с высоким забором.

Когда сумерки окончательно поглотили город, я поняла: пора. Ловушка была расставлена, листовки разлетелись, как искры от костра, и теперь мне нужно было сбросить личину нищенки, чтобы заняться второй частью плана.

Я домчалась до дома на извозчике, мечтая только о глотке горячего чая и легком пальто. Влетев в прихожую, я даже не успела скинуть промокшую, пахнущую дымом шаль, как наткнулась на немую сцену. В гостиной горели все свечи. Мой отец, Платон Сергеевич, сидел в кресле, прижимая платок к губам. Лицо было бледнее накрахмаленного воротничка. А напротив него, развалившись на диване с бокалом нашего лучшего хереса, сидел Аркадий. Мой «жених». Моё проклятие в лаковых сапогах.

— О боги! — Аркадий медленно поднялся, оглядывая меня с головы до ног. Его губы растянулись в глумливой усмешке. — Лизавета Платоновна, душа моя... Я знал, что издательское дело доводит до греха, но чтобы до маскарада? Вы выглядите как кухарка, которая только что украла казённый пирог и убегает от городового.

Отец дёрнулся, взглянул на мои валенки и несчастный тулупчик Марфутки, и в его глазах отразился такой коктейль из стыда и боли, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю.

— Лиза... что это значит? Где ты была в таком виде? — его голос дрожал.

— Папа, сейчас не время для объяснений, — я начала стягивать промокший платок, чувствуя, как по шее потекли ледяные капли. — Аркадий Викторович, ваше присутствие здесь так же уместно, как соловей в морге. Уходите. У меня деловая встреча.

Аркадий гротескно расхохотался, отставив бокал.

— Встреча? О, я не сомневаюсь! В таком наряде только встречи под мостами назначать. Вы заигрались, Лиза. Эти ваши газетёнки, интриги, «акулы пера»... Вы забыли, кто содержит вас.

Отец предпринял слабую попытку заступиться, подняв руку:

— Аркадий, прошу вас, она просто напугана событиями дня...

— Помолчите! — Аркадий резко обернулся к хозяину дома, и в его голосе зазвенела сталь. — В ваших интересах сейчас вообще не открывать рта. Ваша долговая яма стала глубже, чем вы можете себе представить.

Я замерла, наполовину выпутавшись из рукава.

— О чем он говорит, папа?

Отец закрыл глаза, и я увидела, как его плечи поникли.

— Лиза... Аркадий Викторович сообщил... он перекупил все наши долги. Абсолютно все. У Сомова, у банкира Левина, даже векселя типографии. Теперь он наш единственный кредитор. До последнего гроша.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Силы, крохи которых ещё оставались, испарились. Я просто опустилась в кресло прямо в этом дурацком тулупе, выронив платок, который соскользнул с одного плеча и упал на паркет грязной кучей.

— Ну же, Лизавета, где ваша хвалёная дерзость? — Аркадий подошел почти вплотную, обдав меня своим запахом. — Мой основной долг, как мы и договаривались, ждёт до января. Но вот кредит, который я выкупил сегодня у Левина... О, у него есть чудесная юридическая особенность. Маленький пункт. Давший его может затребовать выплату в течение сорока восьми часов, если почувствует «неблагонадёжность заёмщика». Со дня займа прошло пять месяцев. А ваш вид сейчас, согласитесь — эталон неблагонадёжности.

Он снова хохотал — противно, лающе, упиваясь своей властью. Его лицо, обычно гладкое и холёное, сейчас казалось мне маской сатира.

— Значит так, — я медленно поднялась, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которая когда-то заставляла олигархов бледнеть. — Послушай меня внимательно, Аркаша. Иди к черту. В это раз. Во-вторых, иди к черту дважды. А в-третьих, иди ты на... — я вовремя прикусила язык, вспомнив, что я в девятнадцатом веке, а не в офисе на Москва-Сити, но взгляд мой закончил фразу за меня.

Аркадий пунцовел на глазах. Его вены на шее вздулись, он задыхался от возмущения.

— Да как вы... Вы нищенка! Завтра же я пущу вас с молотка! Лично буду стоять и смотреть, как ваши станки увозят в металлолом! Вы сгниёте в долговой тюрьме, Лизавета! — Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Грохот входной двери эхом отозвался в пустом коридоре.

Отец тяжело, со свистом дышал, хватаясь за сердце. Я подбежала к нему, упав на колени перед его креслом.

— Папа! Тише, умоляю, тише. Смотри на меня. Он блефует. Мы не пропали.

— Как не пропали, Лиза? — простонал он. — Он разорит нас за два дня...

— Послушай! — я схватила его за холодные руки. — У нас уже есть четыре части нужной суммы. Завтра же, как только откроются банки, ты поедешь и оплатишь вторую часть долга. Это закроет самые опасные дыры. А остальное... я клянусь тебе, я наберу остальное.

Я вскочила, скинула валенки, натянула ботики и набросила на плечи своё пальто с меховым воротником. Глянув в зеркало, я увидела там не перепуганную дочку разорённого дворянина, а женщину, которой нечего терять.

—Ты мне веришь? — спросила я, внимательно наблюдая за отцом. Он отхлебнул из кружки чай, а Марфутка подала капли, которые он, не споря, выпил с ложечки.

— Мне больше некому верить, Лизанька. Последние месяцы показали, что жизнь может так круто измениться, что я не удивлюсь уже ничему!

— Оставайся дома и запри двери, мы с Софьей скоро вернёмся, — я подошла к отцу, присела на подлокотник кресла и обняла его.

За окном валил густой колючий снег. Фонари раскачивались от ветра, превращая тени в призраков. Но мне больше некого было бояться!