Пока Софья собирала в доме остатки валерьяновых капель для обезумевших нянек, а Евгений давал указания на случай, если что-то прояснится, я вышла на задний двор. Усадебный парк «Тихих Прудов» в этот час выглядел декорацией к готическому роману. Замершее, словно перед ненастьем, сизое небо, отсутствие каких-либо звуков – все это намекало, что грядет буря.

У кромки аллеи я заметила кряжистого мужика, который с каким-то механическим упорством подметал снег большой самодельной метлой. Его лицо, изборождённое морщинами, как кора старого дуба, не выражало ничего, кроме векового крестьянского терпения. Я подошла быстро, почти вплотную, нарушая все правила сословного этикета.

— Ой, барыня, испугала ты меня! — он отпрянул, но тут же улыбнулся: — Я Михаил!

— Михаил, ты то мне и нужен, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, отсекая лишние церемонии. — Ты ведь был здесь, когда карета заезжала? Ты видел Аглаю Николаевну и того господина, что был с ней?

Мужик приостановился, опёрся на метлу и медленно снял картуз, хоть и было холодно. Почесал седеющую макушку.

— Видел, барыня. Как не видеть... Аглая Николаевна соскочила с экипажа, в дом бросилась бежать — шаль на ветру полощется, а потом вышла через время. Маленькую Катеньку на руки подхватила, Володю за плечо подталкивала... Взволнованная вся, будто пожар за спиной.

— А мужчина? Тот, что остался в карете? — я подалась вперед, едва не хватая его за рукав. — Михаил, миленький, вспомни каждое слово. От того, что ты сейчас скажешь, зависят жизни этих детей. Если они уедут далеко, мы их больше не найдём. Понимаешь?

Михаил нахмурился, в глазах его мелькнуло осознание серьёзности момента. Он потёр затылок, мучительно воскрешая в памяти детали недавнего происшествия.

— Мужчина-то... господин видный, в плаще темном. Окна в карете приоткрыты были. Он Аглаю Николаевну окликнул, когда она уже с детишками к дверце подходила. Говорит ей строго так: «Аглая, поторапливайтесь, нам еще паспорт забрать надобно!». А она ему что-то отвечать начала, засуетилась... Тут кучер ихний обернулся, усмехнулся и говорит: «Ничего, время ещё терпит. Константин Борисыч до обеда завтрашнего дня нас подождёт. Чего гнать лошадей попусту?».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Забрать паспорт». Это значило только одно: они готовятся к выезду. Либо из города, либо вовсе из страны.

— Михаил, — я заговорила тише, вкрадчиво, как делала это в Москве, вытягивая информацию из капризных ассистентов звёзд. — А кучера ты помнишь? Карету? Любая мелочь важна.

— Карета-то справная, новая, — Михаил прищурился. — Из тех, что в аренду за дорого берут. Синяя, на высоких рессорах. А кучер... чудной. Лет тридцати, не больше. Безусый совсем, хотя при таком-то лице стоило бы усы носить, чтобы прикрыть...

— Что прикрыть? — я едва не закричала, торопя его.

— Заячья губа у него, барыня. Верхняя-то расщеплена, зубы видать. И говорит он оттого чудно: шепелявит, будто змея в траве свистит.

В этот момент за моей спиной раздались быстрые шаги. Это был Евгений. Он слышал последние слова Михаила, и в его глазах, до этого полных тусклой гари отчаяния, вспыхнула надежда. Он посмотрел на меня с таким уважением, будто я только что совершила маленькое чудо, достав из воздуха неопровержимую улику.

— Кучер с заячьей губой… — выдохнул Евгений.

— И некий Константин Борисыч...— добавила я. — Это след! Это настоящий след!

Через десять минут мы уже сидели в карете. Лошади, почуяв нетерпение хозяина, рванули с места. Дорога до Петербурга, обычно тягучая и бесконечная, в этот раз пролетела как один миг. Два часа бешеной скачки, во время которой мы почти не разговаривали, погружённые в свои мысли.

— Кто такой Константин Борисыч? — прервала я молчание, когда мы уже въезжали в пригороды, и первые городские фонари начали мелькать в окнах. — У вас есть знакомый с таким именем? Чиновник? Доктор? Юрист?

Евгений качнул головой, массируя виски.

— Среди моих сослуживцев — никого. Но Аглая... её круг общения в последнее время стал слишком пёстрым. Этот Константин Борисыч может быть кем угодно — от подпольного делателя фальшивых паспортов до человека, который держит частные пансионы. Раз он ждёт их до завтрашнего обеда, значит, время у нас есть. Но ничтожно мало.

Я смотрела на мелькающие тени Петербурга и думала о том, что заячья губа кучера — это тот самый «фичер», та уникальная деталь, которая в моем времени гарантировала бы немедленное вычисление по базам данных. Здесь же мне предстояло стать этой базой самой.

— Мы найдём их, Евгений, — я накрыла его холодную руку своей. — Они совершили ошибку: наняли слишком приметного кучера, и он связан с этим Константином.

Петербург встретил нас начавшимся снегопадом и сильным ветром. Каким-то чудом нам удалось избежать этого светопреставления в дороге. Казалось, и погода была тоже за нас.

— Нам нужно в ломбард «Честный залог», — отрезала я, когда мы покатили по брусчатке. — Прямо сейчас. Не спрашивай зачем, Евгений, просто доверься моей интуиции. Если этот «Константин Борисыч» занимается паспортами, то он не просто чиновник. Он — делец из той породы и того места, где встречаются нечестные деньги и откровенный криминал.

Когда мы прибыли к уже знакомому крыльцу, я велела Софье и Евгению остаться в карете. Выходить ему, человеку с лицом, которое знает половина Петербурга, было нельзя. Я же, накинув капюшон плаща и снова приняв тот самый вид «побитой мужем-тираном дворянки», скользнула в знакомые двери.

Хозяин ломбарда, тот самый улыбчивый толстяк Савелий Петрович, как раз только открылся. Увидев меня, он вскинул брови: на лице отразилась смесь сочувствия и профессиональной настороженности.

— Снова вы, голубушка? Неужто муж опять бесчинствует? — он сокрушенно покачал головой, надевая нарукавники.

Я не стала тратить время на прелюдии. Я бросилась к прилавку, схватила его за пухлую тёплую руку и заглянула в глаза с такой неистовой мольбой, что сама себе на секунду поверила. Мой голос дрожал, срываясь на хриплый шепот:

— Савелий Петрович, благодетель мой! Помогите, ради Христа! Муж... он окончательно разум потерял. Сказал сегодня, что все мои оставшиеся побрякушки — последнее, что от батюшки осталось — продаст некоему Константину Борисовичу. Говорит, тот большие деньги даёт, целое состояние! Я боюсь его, Савелий Петрович, боюсь, что пропадут вещицы в недобрых руках. Я хочу сама с этим господином встретиться, в ноги поклониться, узнать, кому мои реликвии достанутся... Может потом, когда жизнь наладится, выкупить смогу... Скажите, где его найти? Молю вас именем ваших детей, которых вы, уверена, любите! Не может такой человек, как вы, быть жестоким. Мне больше некуда пойти, миленький. Век буду молиться за вас и ваших деток!

При упоминании детей толстяк дрогнул. Его круглое лицо пошло пятнами, он оглянулся на дверь и замялся, нервно теребя цепочку от часов.

— Послушайте, милая... Не стоит вам к этому человеку соваться. Константин Борисыч — это не тот господин, с которым дамам беседы водить. Он... как бы вам сказать... делец особого толка. У него руки длинные, а пальцы в таких делах замараны, о которых в приличном обществе и шептаться грешно. Он и пашпорта выправляет тем, кому выезд заказан, и долговые расписки перекупает, и... в общем, тёмный человек. Живет он у Сенного рынка, в доме о трёх этажах с глухим забором. Но я вам этого не говорил! Ежели он узнает, что я адрес дал, мне мой ломбард по кирпичику разнесут.

Я прижала руку к груди, изображая безграничную благодарность.

— Не бойтесь, не одна пойду, дядечка у меня есть. Немолодой господин, но мудрый. Авось, чего и присоветует, и сберегу я свою память. Доченьке отдам… птичке моей… Век за вас молиться буду, Савелий Петрович! За деток ваших, за внуков!

Я почти выбежала из ломбарда и запрыгнула в карету. Евгений тут же подался вперед, его глаза в темноте экипажа горели лихорадочным блеском. Софья сидела в уголке кареты и тоже с нетерпением ожидала моего рассказа.

— Ну что? Рассказывайте! — нетерпеливо попросил мой заказчик, превратившийся за это утро из сильного и уверенного человека в резкого, нетерпеливого, готового поверить во всё, что ему скажут, лишь бы быстрее вернуть детей.

— У нас есть адрес, Евгений, — я перевела дух, чувствуя, как азарт погони вытесняет страх. — Наш Константин Борисыч — «черный» делец. Занимается подделкой документов и сомнительным антиквариатом. Если Аглая и её кузен там, то они планируют получить новые паспорта до завтрашнего обеда. У нас есть несколько часов, чтобы перехватить их, пока они не превратились в призраков с чужими именами.

— Куда ехать?

— К рынку на Сенной. Там дом трехэтажный, с глухим забором. Найдём. Только надо осмотреться, понимаете? Вашу карету могут узнать! — я снова, не оценивая своего движения, положила ладонь на его предплечье, словно удерживая от неправильного, поспешного поступка.

— И как нам быть? Мои дети могут быть в притоне, а мы будем тут сидеть?

— Мы проедем мимо, осмотримся, только не остановимся ни на секунду. Вон, видите мальчишку? — я указала на оборванца, пинающего сложенный в кучку и занесенный уже хорошим сугробом мусор. — Подзовите его, а я быстро напишу записку брату. Велите доставить ее срочно в наш дом для Николая! Он приедет к нам на Сенную в своем экипаже. Где там можно переждать? — я вынимала из своего дорожного сундучка с писчими принадлежностями лист бумаги и чернильницу, надеясь на то, что чернила не замёрзли: подморозило сильно.

— Да там… куда ни плюнь, везде места нехорошие. Разве только… полагаться на то, что время раннее для лихих людей… Пусть едет в корчму «У Григория».