Мой мир, едва начавший обретать устойчивость, сорвался с петель ранним утром, ровно через день, как наше дело со Смирновым наконец завершилось. Коко вернулся с бумажным пакетом, в котором лежали все пять тысяч. Он, подобно генералу Почечуеву, описывал простую передачу денег как сцену детективного романа и триллера одновременно. Я улыбалась, останавливая брата в тех моментах, когда он начинал серьёзно перегибать палку.

Но победа в деле была за нами, и вечером нас, вероятно, ожидал ещё один взрыв эмоций и словесный, так сказать… фонтан из уст генерала, уже знавшего о произошедшем из газеты.

Сегодня вышла статья о том, что господин, обманувший нашего офицера, вернул деньги. И все поняли, о чём и о ком была предыдущая статья.

Столпянского я ждала с минуты на минуту – не мог он пропустить этого. Точно не мог. Синицын, которому мы с Коко передали всю сумму, извинялся, что не имеет средств для оплаты нашего труда, спасшего его жизнь и карьеру. Долго плакал и обнимал меня, забыв о всех возможных приличиях. А потом пообещал расплатиться, но не деньгами, а чем-то иным. Поклялся, что как только поговорит с отцом, вернётся с расплатой. Я не ждала ничего. Статьи по его делу хорошо подняли рейтинг газеты и сегодняшнюю раскупили еще до десяти утра.

Письмо от Евгения пришло на рассвете, и Марфа подняла меня, как я ей велела делать во всех случаях, когда приходят ранние вести. Почерк, обычно безупречно каллиграфический, в этот раз напоминал кардиограмму умирающего: буквы скакали, хвосты «д» и «у» обрывались судорожными росчерками, а на бумаге зияли сухие пятна — следы не то пота, не то пролитой воды.

«Лизавета Платоновна, умоляю, отриньте всё, что было между нами холодного. Гром грянул там, где я ждал лишь затяжного дождя. Аглая выкрала детей! Она увезла Володю и маленькую Катеньку прямо из сада под носом у онемевших нянек накануне вечером. Я раздавлен. Служба, репутация — всё летит в бездну, но это прах по сравнению с их безопасностью. Приезжайте в усадьбу моей тётки Марьи Степановны, заклинаю вас! Мне больше не к кому обратиться.».

Я не раздумывала ни секунды. В моей прошлой московской жизни, в мире глянцевых скандалов и циничных разводов, «похищение детей» было самым страшным событием. Но здесь, в середине девятнадцатого века, где женщина юридически лишь тень своего мужа, а на деле часто его погибель, это пахло настоящей кровью и сибирской каторгой.

— Софья! — крикнула я так, что моя верная горничная выронила из рук таз, подготовленный для умывания. Двери наших спален напротив друг друга, и я была уверена, что она услышит и звон таза, и мой крик. — Собирайся мгновенно.

— Что? Столпянский? — влетела она в мою спальню взлохмаченная через минуту. Марфа уже затягивала мой корсет, к которому я, как ни странно, привыкла.

— Мы едем к Евгению.

Мы сменили три экипажа, чтобы запутать слежку, если она была. Выходили из кофейни через черный ход на другую улицу и там, пробежав пару кварталов, ловили новый. Дорога до усадьбы «Тихие Пруды», принадлежавшей тетке Евгения, заняла три безумных часа. Экипаж подпрыгивал на ухабах, Софья всю дорогу истово крестилась на придорожные кресты и шептала молитвы, от которых мне становилось только тревожнее. Я же смотрела в окно на мелькающие серые березы, пытаясь выстроить стратегию.

Аглая Николаевна действовала в состоянии аффекта или по чёткому расчёту?

Усадьба встретила нас не дворянским уютом, а атмосферой затянувшейся катастрофы. Это был старый, некогда величественный дом с облупившейся колоннадой, густо заросший диким виноградом. Сейчас, в сумерках утра, засыпанный снегом, он казался спелёнутым белыми щупальцами мутанта. Сад выглядел заброшенным: дорожки, покрытые ледяной коркой, не почищены, а мраморные нимфы у фонтана стыдливо прикрылись не только белым покрывалом зимы, но и проглядывающим из-под него лишайником.

На крыльце, заливаясь слезами и посыпая голову воображаемым пеплом, рыдали встречающие нас девушки. Их причитания разносились по всей округе, перекрывая даже шум ветра.

— Батюшки, сиротинушки! Прямо из-под носа забрала! Маменька родная, аки коршун налетела! — голосила старшая, утирая нос подолом фартука. В холле пахло валерьянкой, старой пылью и чем-то приторно сладким, похожим на застоявшееся малиновое варенье.

Я оставила Софью говорить с няньками: и нам нужна была тишина, и они в своем горе могли рассказать что-то важное без хозяйки.

Сама хозяйка, Марья Степановна, сухопарая дама лет шестидесяти пяти, в чепце, съехавшем набок, сидела в огромном кресле и заторможенно обмахивалась веером из страусиных перьев. Её взгляд блуждал по стенам, цепляясь за портреты давно почивших предков.

— Лизавета... Вы приехали. Евгений сказал, что вы нам помогаете уже, а я и не верила. Вы ведь такие дела вершите в газете! Деточка... — пробормотала она, когда я вихрем влетела в залу. — Аглаша ведь сказала... она ведь улыбалась так мило. Сказала: «Пойдемте, душеньки, погуляем по саду, там уточки ещё с пруда не улетели». Володя так любит уточек... Шесть лет человеку, а всё как дитя, в ладоши хлопает... И Катенька, золотко моё трёхлетнее, в розовом капоре... Куда же они? Почему так долго не возвращаются?

Шелестов вышел к нам из глубины кабинета, и я едва подавила вскрик. Боже, как он изменился! Глаза, искрившиеся умом и лёгкой иронией, ввалились и потускнели, окружённые тёмными кругами, на щеках проступила жёсткая щетина, а плечи, всегда по-военному прямые, безнадёжно опустились. Евгений выглядел как человек, чей дом только что сгорел дотла, а он стоит на пепелище в одной сорочке. Никто не пытался играть роль сильного мужчины, которую общество навязывало десятилетиями. В эти минуты я была единственным шансом на спасение, и он схватился за мои руки, как утопающий за обломок мачты. Ладони были ледяными и сухими.

— Идёмте в кабинет, поговорим здесь, — пригласил мужчина, и я прошла за ним. Дверь за нами закрылась.

— Их нет, Лиза, — глухо, почти безжизненно произнёс Евгений. — Она приехала в хорошей карете, такие в аренду берут, на высоких рессорах. Это мне рассказал Михаил, наш помощник по хозяйству. С ней был её кузен... мерзавец. Он остался в карете. Они просто заманили детей в экипаж и уехали. Тётка даже не поняла ничего, думала, на прогулку отправились. Обрадовалась, что Аглая одумалась, о детях вспомнила… Соседи видели, как они свернули на большой тракт, ведущий к заставе.

В кабинет постучали, и заглянула Софья. Конечно, мне же нельзя было остаться с мужчиной один на один. Я мотнула головой, приглашая ее войти.

Усадив Евгения на диван, попросила Софью принести воды с каплями.

— Спокойно, Евгений. Нам нужна холодная голова. Она оставила записку? Чего она хочет?

Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его затрясло. В этом жесте было столько неподдельного отцовского горя, что мои профессиональные барьеры рухнули. Я видела сотни имитаций страдания в своём прошлом-будущем, но этот мужчина не лгал. Его боль была честной и острой, как бритва. Он помотал головой, отрицая хоть какое-то письмо от неё.

— Только вчера я вернулся из поездки, Лиза... — начал он, глотая слова. — Был в конторе, куда вызвали срочно. Мне дали понять, что сплетни обо мне переполнили чашу. Сказали: «Два месяца, Евгений Александрович. Приведите дела в порядок и пишите прошение об увольнении по состоянию здоровья. Нам в ведомстве не нужны герои сплетен.». Я ехал сюда, чтобы увидеться с детьми и просить тётку принять нас на постоянное житье. Нужно было решать, как жить дальше... А нашёл пустую детскую. И дома ни души. Оказалось, все отправились на поиски: не верили, что Аглая могла увезти их, не сказавшись.

— А дома?

— Ночью я верхом поехал в Петербург. Дом пуст, вещи собраны, все разбросано, будто уезжали в спешке.

Он поднял на меня взгляд, и в нём затеплилась ярость — единственное, что сейчас держало мужчину на плаву.

— Она ведь знала! Она знала, что у меня ничего не осталось, кроме них. Она хочет денег, которых больше нет. Или хочет, чтобы я унижался перед ней. Михаил говорит, она у кареты шепталась с кузеном о каком-то «заграничном паспорте». Лиза, если она вывезет детей за границу, я никогда их не увижу!

— Не вывезет, — отрезала я, чувствуя, как внутри просыпается злость вперемешку со страхом. — На вывоз детей нужно разрешение отца, если только она не подделала бумаги.

Я подошла к окну. Евгений приблизился сзади, его дыхание было тяжелым.

— Вы верите мне? — прошептал он. — Все в городе скоро зашепчутся, что я тиран, что я довёл бедную женщину до бегства...

Я обернулась и положила ладонь на его руку.

— Я видела достаточно лжи в своей жизни, Евгений. И я вижу правду сейчас. Ваша жена — талантливая актриса, но она совершила ошибку. Она перешла черту, за которой заканчиваются светские козни и начинается уголовное преступление. Мы найдем эту парочку мошенников. И мы уничтожим репутацию каждого, кто ей помогал.

В этот момент Марья Саввишна в другом конце залы вдруг звонко уронила веер и запричитала снова: — А уточки... уточки-то ведь улетели уже! Какая я дура! Как я могла такое допустить!

Евгений вздрогнул, и я поняла, что ближайшие сорок восемь часов станут для нас решающими. Петербургская пресса завтра взорвётся новостью. Я напишу такую статью, что земля под ногами Аглаи и этого псевдобольного разверзнется. Их не примут ни на одном постоялом дворе, куда доходит пресса. Лишь бы они уже не ехали в сторону границы.

Я подумала о том, что для побега нужны деньги. А все проигрыши их плюс-минус совпадали с суммами, которые исчезали со счёта Евгения. Или у них был ещё какой-то источник дохода, или же они его ждали. Я надеялась, что ждали!

— Готовьте лошадей, Евгений, — сказала я, поправляя перчатки. — Мы возвращаемся в город. Нужно действовать!