Ковальчук выбегает на улицу и вскидывает пистолет, за ним выскакиваю я, уже спрятав оружие в карман.

Ковальчук — штатный сотрудник комитета, у него есть разрешение на ношение и применение оружия, а я всего-навсего прикомандированный к немецкому заводу обычный инженер, у меня ничего подобного нет. МГБ все знает про меня теперь, конечно, что я тоже оттуда, даже всегда такое подозревало, но открыто нарываться на большие неприятности с пистолетом в руке мне все-таки не стоит.

«Потому что тогда меня тут же отправят в Союз! — все правильно понимаю я. — Если Кранц подаст наверх правильно составленную бумагу».

Навстречу автомобилю едет трамвай, за ним переходит дорогу группа мальчиков с удочками. Майор опускает руку, готовую стрелять снова. Я успеваю увидеть западноберлинский номер и одну разбитую заднюю фару.

Человек из верхнего поста выбегает с другой стороны блока через несколько секунд. Его обзор закрывала измерительная машина. Зато немец у южного прохода видел полный номер. Водитель нашего «Вартбурга» уходит за синей машиной, но она уже хорошо оторвалась, поэтому на первом перекрёстке растворяется среди субботнего движения. Как мы слышим доклад водителя в рации майора.

— Блокировать шоссе и вокзалы, — говорит Ковальчук в рацию. — Вооружён, ранен в правый бок. Машина синяя, на западноберлинском номере первая буква «Бе». Полностью даст второй пост.

Он повторяет номер, когда получает его, только потом прижимает ладонь к собственному боку. Старая боль снова отозвалась после бега, ведь на пальцах крови нет.

Лотта кружит возле сторожа, припадая на переднюю лапу. Пуля прошла мимо, рукоять рассекла кожу под глазом. Сторож ощупывает ей рёбра, находит ушиб и начинает ругать собаку за то, что полезла под выстрел. Голос у него заметно дрожит, он явно не ожидал, что все случится настолько жестко и Лотта не сможет остановить беглеца.

— Она не обучена на вооружённого человека, тем более такого, — говорит Ковальчук, повторяя мои мысли. — Зря вы ее спустили.

— Она и на безоружного толком не обучена. Жестянку видит и забывает всё, — чуть не плачет тот.

Лотта извиняюще лижет ему запястье. Сторож отворачивается, будто проверяет ворота.

Я возвращаюсь в прачечную. Фрау Шольц уже стоит, держась за стену. Кто-то уже обмотал ее голову чистой тряпкой, а она требует поднять график стирок, пока цемент не въелся в бумагу.

— Он украл что-нибудь? — спрашивает она меня.

— Да, — Крамер на самом деле забрал важные бумаги и жизнь Клауса, поэтому пусть побудет вором для здешней общественности.

— Тогда запишите мою фамилию. Я его остановила, — требует фрау Шольц.

— Запишут, — обещаю я.

— Не просто какая-то «женщина из дома». Моя фамилия Шольц, квартира сорок семь.

Она диктует имя полностью. Я повторяю его немецкому сотруднику, который принимает первые показания. Никто пока не включает электричество. Все ждут, пока проверят линию, если пуля вдруг окажется в самом высоковольтном кабеле.

В кабельной камере стало светлее. Кто-то принёс вторую лампу и поставил на ящик. Фельдшер сидит на корточках возле Клауса, обе руки неподвижно лежат на коленях. Белый халат застёгнут неправильно, одна пола короче другой. Водитель держит свёрнутый перевязочный пакет, который больше не нужен.

Фельдшер уже не держит рану. Я всё равно спрашиваю.

— Когда?

— Одиннадцать двадцать четыре, — отвечает фельдшер. — Дыхание вернулось было на минуту, но пульса больше нет.

Вывоз был назначен на одиннадцать двадцать. Измерительная машина пришла вовремя. Носилки лежат у входа, дверь открыта, люди стоят на своих местах. Четыре минуты между расписанием и записью фельдшера не содержат ни одного решения, которое можно принять теперь.

В прежней жизни папка убийцы Клауса Биндера попала ко мне почти через семь лет после этой субботы. В ней была фотография, справка о родственниках, несколько протоколов. Я прочёл её вечером, сделал выписку для другой разработки и вернул дело в архив. Тогда между нами лежали годы и уже совсем неизвестная чужая жизнь. Теперь от Постплац до прачечной мы ехали меньше десяти минут.

«Разница оказалась достаточной, чтобы услышать его голос, и недостаточной, чтобы оставить человека в живых. Биндер сдал западную сеть, но сеть все же нашла его и убила. Провела огромную работу, все равно переиграла нас, правда, теперь сама сильно обескровлена. Знал ли еще что-то очень важное Клаус из того, что не сообщил мне, теперь мы вряд ли узнаем. Рассказал вроде достаточно, но новые факты часто прорывались сквозь его молчание», — подвожу я итог нашего противостояния.

На ящике лежит трёхгранный ключ. Клаус спорил из-за него утром и добился разрешения взять инструменты. Холщовая сумка стоит раскрытой под койкой, внутри отвёртки, кусачки и чистая рубашка.

Ковальчук входит и закрывает дверь не полностью, ведь в коридоре продолжают работать. Передают приметы машины, ищут гильзы, проверяют опечатанный комплект ключей. Один немец измеряет распил на засове и просит не наступать на металлическую стружку.

— Он был еще жив, когда вы ушли, — говорит фельдшер. — Но очень недолго.

Да, Клаус уже мертв, но еще есть его последняя просьба, поэтому я отзываю майора в сторону.

— Жестянка под плитой, — говорю я. — Он просил не отдавать полиции.

— Найдите, — негромко отвечает Ковальчук.

Плита поддаётся со второго раза. В жестянке лежат деньги, местные марки и западногерманские, довольно много, фотография Хайке возле пивной и сложенный вчетверо адрес. Ещё — детский рисунок, где есть дом, две девочки и мужчина с очень длинными руками. Наверху печатными буквами написано «ДЯДЯ КЛАУС».

Ковальчук отворачивается к проходу, давая мне время сложить всё к себе за пазуху.

— Это уйдёт Гурьеву, — говорит он. — Не в немецкий протокол. Сами решим с его просьбой, раз он попросил вас.

Теперь мы снова на «вы», когда закончилась погоня и перестрелка.

— А сам Клаус?

— Сам Клаус уже уйдёт к ним в протокол. Здесь стреляли, полстройки видело погоню, я ранил человека. Лоренц будет через двадцать минут, Кранц — через тридцать, если не опередит собственную машину.

— Что вы им скажете?

— Половину правды. Сегодня она и так обошлась нам очень дорого, — вздыхает Ковальчук. — Поэтому всю говорить никак нельзя.

Я смотрю на брезент, приготовленный для покойника и уже найденный на стройке белый мел, чтобы обвести контуры тела.

Клаус Биндер стрелял в меня в «Цур Линде». От его пули до сих пор ноет плечо. Он согласился убить человека, которого знал три года, потому что на другую чашу ему положили брата, Хайке и собственную жизнь. Я не простил его ни в поезде, ни в техблоке, ни здесь, под прачечной. Просто за эти дни успел узнать, как он чинит выключатели, как поправляет чужие немецкие артикли, как говорит с племянницей и как пьёт холодный чай, чтобы не тратить сухой спирт.

Теперь всего этого больше не требуется знать ни одному следователю.

— Лоренц едет сюда, — говорит майор. — У него есть результат по площади.

— Инге взяли? — я немного удивлен.

Судя по тому, как она появилась около киоска, она уже все знала, поэтому могла продумать верный вариант отхода.

— Нет.

Вот теперь я совсем не удивлен, даже где-то был уверен, что она сумеет ускользнуть от МГБ.

Он смотрит на Клауса, потом на пустой ящик.

— Документы?

— Основные у Крамера.

— Ложную папку мы нашли. Значит, Биндер отнял у него время с ней и не дал уйти до нашего появления, — признает Ковальчук.

«Только для Клауса выигранные минуты уже ничего не меняют, — напоминаю себе я. — Его убийца получил одну пулю, хотя мог остаться лежать перед воротами, если бы майор выстрелил еще пару раз. Но Ковальчук опытный комитетчик, он знает, что цена пусть раненого, но живого агента противника в наших руках в десятки раз выше мертвого. Такой трофей может дать много крайне нужной информации, а мертвец покажет только свои отпечатки пальцев. Которые у нас теперь и так есть».

Носилки поднимают вдвоём. Фельдшер накрывает Клаусу лицо только перед лестницей, чтобы ткань не цеплялась за выступы. На повороте один носильщик просит чуть подать к стене. Я остаюсь у пустого ящика, пока сверху не стихнут шаги.

Лоренц приезжает без Пипера. На нём светлый плащ и галстук, слишком аккуратный для строительной пыли. Немецкий сотрудник проводит его в контору, где на столах разложены планы, допуск Крамера и обрывки пломбы. Ковальчук просит докладывать при мне. Лоренц замечает кровь на моей щеке, но не спрашивает, чья она.

— Звонок занял две минуты сорок секунд, — говорит он. — Соединение через международную телефонистку. Мюнхенский номер записан и подтверждён станцией. Инге сказала, что объявление вышло, встреча сорвана, товар находится в другом месте. Адреса не называла.

— Голос на другом конце?

— Мужской. Он задал один вопрос о времени. Запись получилась плохая, будем чистить.

— После почтамта? — дальше интересуется Ковальчук.

Лоренц снимает перчатки и кладёт их рядом, не на план.

— Наша пара довела её до торгового дома на Вильсдруферштрассе. Пипера она видела. Скрытых людей, по нашей оценке, до входа не обнаружила. На втором этаже у отдела тканей она показала продавщице мартовскую квитанцию на переделку плаща. На обороте стоял синий крест. Продавщица вызвала заведующего, заведующий провёл её в служебный коридор. Один наш человек вошёл следом, второй закрыл погрузочный двор.

— И? — не выдерживает Ковальчук.

— Коридор оказался соединён с соседним домом через старый товарный подъёмник, которого нет на поэтажном плане. Заведующий открыл внутреннюю решётку своим ключом и запер за ней, ключ отдал ей же. Пока получили второй ключ, Инге вышла в жилой двор на параллельной улице.

— Выход держали?

— Держали два известных выхода торгового дома, но не четыре подъезда соседнего квартала. Районную группу подняли сразу, проверили остановки. Её одежду нашли в подвале. Она ушла в синем рабочем халате уборщицы и без сумки, как видели свидетели.

«Инге все-таки ушла, — подумал я снова без всякого удивления, — Довольно хитро, даже сменную одежду заранее приготовила, но пришлось сдать одного из своих людей, время продумать правильный отход у нее было».

— Заведующий где?

— В нашем автомобиле. Сумка тоже у нас. В ней пудреница, кошелёк, ключ от квартиры и вторая квитанция с таким же крестом. Торговый дом для них закончен, человек раскрыт, путь тоже. Инге все это знала, когда отдавала квитанцию.

Лоренц говорит без всякого оправдания.

«Да, они тоже упустили Инге, которая очень много знала. Мы не смогли взять Крамера, который знал не меньше. Инге ушла через подготовку заранее, Крамер успел все провернуть в последний момент. Возможно, удастся найти и ее, и его».

— Почему не задержали в почтамте? — спрашивает Ковальчук.

— Потому что задача была получить еще какую-то связь и вести дальше. Решение согласовано до начала операции. Если бы взяли у кабины, у нас была бы одна продавщица с одним номером в памяти. Теперь есть мюнхенский телефон, мужчина на записи, сумка и сотрудник торгового дома. Продавщицу мы все равно возьмем, ей никуда не деться.

Ковальчук кивает.

— У нас есть Крамер, — говорит он. — Биндер назвал фамилию. Ушёл раненым на машине с западноберлинскими знаками. Основные документы забрал.

Лоренц медленно надевает одну перчатку, вторую оставляет на столе.

— Биндер?

— Умер. Две пули в грудь.

За стеной рабочий спрашивает, можно ли наконец включить лебёдку. Мстер отвечает, что сначала должен расписаться следователь. Фрау Шольц требует вписать туда же повреждённую плитку, иначе к открытию прачечной её объявят старой и не поменяют.

Лоренц смотрит на допуск. Печать поставлена поверх подписи, номер наряда совпадает с настоящим. Только цвет картонки не тот, который отмечен в журнале.

— Ради этого Вайс показал вам Инге, — говорит он.

— Ради окна, — отвечаю я. — Чтобы мы смотрели на связь, которую он разрешил увидеть.

— Звонок у нас, — констатирует он.

— А папка не у нас, — отвечаю я.

Теперь становится понятно и другое. Западная марка на листке со счётом была не ошибкой Вайса и не профессиональным тщеславием. Он положил её так, чтобы я увидел связь монеты с Инге и потянул за неё людей. Пока мы смотрели на Постплац, их силовая рука шла к прачечной. Мы считали Инге добычей, но для них она была только стрелкой часов.

Ковальчук берёт со стола допуск и подносит к окну.

— Подсчёты потом. Сначала установим, откуда у Крамера печать, наряд и план.

Лоренц уходит звонить в соседнюю комнату, чтобы организовать проверку полученных документов

Во двор входит сторож со своей кепкой в руке, мы спускаемся к нему Лотта осталась у будки, её голову перевязывает фельдшер. Сторож держит кепку перед собой, внутри лежит маленькая записная книжка в чёрной клеёнчатой обложке.

— Это выпало из кармана того человека, — говорит он. — Который стрелял. Там, где собака порвала ему одежду. Я не трогал страницы, только поднял за край. Рабочие могли наступить.

Ковальчук не берёт книжку рукой. Просит чистый лист бумаги в конторе, сторож сам опускает находку внутрь. На оборванном уголке обложки висит серая нитка от комбинезона. Между страницами темнеет узкая полоса крови.

— Вашу фамилию запишут, — говорю я сторожу.

— Мою не обязательно.

— Фрау Шольц считает иначе.

Он впервые за всё утро улыбается, но тут же вспоминает о собаке.

— Лотту тоже запишите. Она служебная, только удостоверения нет.

— Запишем обоих, — обещает Ковальчук.

— Очень хорошо, что мы для него более знакомые люди, поэтому забытую книжку он отдал нам. Хотя должен был Лоренцу, — шепчет мне майор. — Возможно, она окажется ценным источником. Когда возьмут Крамера, его книжка поможет нам его расколоть.

— Вряд ли МГБ отдаст его нам, — сомневаюсь я.

— Допросить дадут, — уверен Ковальчук. — При них же, конечно.

Сторож надевает кепку и возвращается во двор. Основной результат сейчас, ради которого мы заняли окно над аптекой и держали под землёй вооружённых людей, приносит человек, ещё вчера решавший шахматную задачу у кирпичного штабеля. Вообще осознанно не участвовавший в подготовке операции, но рывок его собаки дал нам что-то серьезное.

«Так иногда случается в самых продуманных и подготовленных операциях», — вспоминаю я прошлое.

Книжку упаковывают еще серьезнее и увозят отдельно в представительство. Наш фотограф снимет там обложку, обрыв ткани и кровь между страницами. В свидетельской строке расписываюсь не я, а человек, поднявший её с земли. Рядом с его полным именем следователь по настоянию сторожа записывает кличку собаки.

До двух часов стройка живёт одновременно как место преступления и незаконченный дом. Следователь по очереди занимает контору, прачечную и пустую квартиру. Водитель измерительной машины требует новый путевой лист, потому что старый испачкан кровью, электрик ждёт разрешения включить линию, фрау Шольц уходит только после записи о повреждённой плитке.

Тело Клауса увезли раньше. На месте остались контуры от пролитого чая и тела, еще свёрнутая койка. Папиросную бумагу собирают пинцетом по листу. Один кусок пристал к ножке ящика. На нём нет текста, только кровь и отпечаток края папки.

К половине третьего из районного управления МГБ приходят ответы. Бланк и печать настоящие, но бланк числился в транспортном отделе, а печать вчера сорок минут лежала без дежурного. Запасной ключ остаётся под целой пломбой, значит, Крамер заранее снял копию с оригинала. Старый план коллектора пропал совсем из транспортной конторы. Дежурная только теперь связывает его с человеком, подробно расспрашивавшим по телефону о белом поле за кирпичной кладкой.

По отдельности всё подобное выглядит мелкой служебной небрежностью. Вместе настоящий бланк, печать, план, профиль ключа и фамилия водителя провели Крамера через нашу охрану лучше любого поддельного удостоверения.

Видна очень серьезная работа солидной конторы, которая заранее просчитывает все мелочи и варианты.

Гурьев принимает наш доклад по аппарату из строительной конторы. Приходится рисковать, но доложиться необходимо, не должны еще слушать саму контору. Ковальчук сообщает ему факты без порядка, в котором мы их пережили. Время нападения, двое раненых, один погибший, утрата документов, приметы машины. Только закончив, называет имя Биндера.

— Соболев рядом? — спрашивает полковник.

Ковальчук передаёт мне трубку.

— Я слушаю.

— Фамилию Крамера Биндер подтвердил сам? — интересует полковника.

— Видел его в коридоре у Инге. Биндер назвал фамилию до того, как потерял сознание.

— Вторую фразу слышали?

— Про ложную копию? Слышал. Она найдена в распределительной.

— Кто разрешил звонок Эльзе? Жене брата Биндера?

— Я.

— Один разрешили? — голос полковника становится очень холодным.

— Клаус наотрез отказался идти дальше в убежище без звонка. Я решил, что безопаснее дать ему сказать одну фразу при мне, чем ждать, пока он попробует выбраться из-под прачечной сам, чтобы уже тогда звонить очень долго, — отвечаю я.

На линии слышно, как полковник закрывает дверь кабинета.

— Что услышала Эльза?

— Его голос. Девочка назвала имя, подошедшая к телефону Эльза сказала, что к ней приходили двое с удостоверениями и спрашивали о заводской аварии. Потом я оборвал связь.

— Почему это не вошло в первый доклад?

— Вошло. В приложении ко второму перемещению Биндера, — поясняю я.

— Я спрашиваю не про бумагу. Почему вы не связали звонок с поиском убежища?

У окна конторы стоит пустой стул. На спинке висит рабочий халат, в кармане торчит половина булочки. Человек, которому он принадлежит, уже третий час даёт показания во дворе.

— Потому что считал — им известно только то, что Клаус жив. Район звонка они могли установить, но от района до камеры под прачечной оставалось слишком много объектов.

— Им хватило пяти дней, — напоминает мне Гурьев.

— Да, — признаю я, не напоминая сам, что просил вывезти Биндера из-под прачечной еще вчера.

Гурьев молчит. Я жду сурового выговора, но он спрашивает о состоянии раненых постов. Того сотрудника, что Крамер ударил у коллектора, уже увезли в больницу. Второй все еще остаётся на стройке, пуля не задела кость, пока обошелся перевязкой.

— Вернётесь в представительство вместе с Ковальчуком, — говорит полковник. — До этого никаких самостоятельных разговоров с Одинцовым, Вайсом и людьми транспортной конторы. Причинная связь ещё не фамилия виновного.

— Понял.

— У Соболева лицо в крови, — докладывает ему Ковальчук. — Отскочил кусок плитки после выстрела.

— Тогда смойте кровь с лица. В здании представительства сегодня приём кооператоров, им не нужны наши объяснения по данному поводу.

Трубка переходит к Ковальчуку. Полковник даёт ему распоряжения по границе и больницам. Майор записывает, не перебивая. Никакого приказа немедленно арестовать Вайса не звучит. Мы знаем, что он открыл нам Инге и создал окно, но знание, полученное за карточным столом, всё ещё не годится для правильного немецкого протокола.

В умывальнике строительной конторы только холодная вода. Кровь на щеке успела засохнуть вместе с плиточной пылью. Я оттираю её хозяйственным мылом, пока царапина не начинает кровить снова. На полке лежит чужая расчёска с несколькими седыми волосами. Рядом рабочий оставил свое обручальное кольцо, чтобы не зацепить кабель, но ещё не вернулся за ним.

Книжку осторожно раскрывают в представительстве после четырёх. Для неё освобождают стол в маленькой комнате рядом с архивом. Окна закрыты, хотя день тёплый. Фотограф ставит две лампы и предупреждает, что клеёнчатая обложка ещё влажная от крови. Ковальчук кладёт рядом копию допуска, Гурьев входит последним и остаётся стоять.

Первые страницы заняты расходами и бытовыми телефонами. Бензин, гостиница, ремонт радиоприёмника, закрытая пивная в Радебойле. Наши проверяют каждую строку, не отделяя шпионское от личного.

В середине книжки почерк меняется. Крамер начинает писать короче и сильнее давит на карандаш.

На странице за восемнадцатое апреля Ковальчук находит строку:

«17.34 — E.: Stimme +. FZ J/43. Bau, Profil K.»

Ниже другим карандашом:

«Wäsch. Altkanal».

Я пробую развернуть сокращения вслух: Э. подтвердила голос, телефонная кабина в Йоханнштадте, сорок третье отделение, нужно проверить стройки, связанные с Клаусом. Прачечная. Старый коллектор.

Ковальчук не смотрит на меня. И не требуется. Звонок Эльзе привёл их к району, инженерная биография Биндера довела до кабельной камеры. Одну фразу, которую он выторговал-вытребовал у меня для семьи, западная сеть превратила в целый адрес и отправила туда своего ликвидатора.

Ниже записано, что Вернер находится в Карл-Маркс-Штадте до конца недели. Следующая строка содержит четыре дрезденских объекта, где в последние месяцы работали технологи предприятия Биндера. Возле двух поставлены кресты. Третий зачёркнут после проверки сменных журналов. У четвёртого написано «Йоханнштадт, кабель, прачечная».

Дата возле последней пометки вчерашняя.

— Звонок дал им не адрес, — говорит Ковальчук. — Только срок и район. Все остальное взяли уже из его работы.

Гурьев читает страницу второй раз.

— И из семьи тоже. Командировка Вернера полностью освободила им квартиру для вопросов.

Через три листа встречается название Крокуса и утреннее время. Объявление вырезать Крамеру не требовалось. Он переписал две фразы, поставил рядом одиннадцать ноль-ноль и стрелку к слову «вывоз». Точное время машины в книжке не указано. Его дали наряд и транспортная цепь.

Мюнхенский телефон записан ближе к концу дважды. Первый раз без пометки, второй рядом с буквами «И. П.» и сегодняшней датой. Ковальчук кладёт карточку, уже полученную от Лоренца с почтампа, рядом. Цифры совпадают все до одной.

— Абонент? — спрашивает Гурьев.

— Проверили по справочнику и через линию, — отвечает Ковальчук. — Частная фототехническая фирма «Келлер и сын». Копирование чертежей, ретушь, снимки для промышленных удостоверений. Владелец существует, налоги платит, в полицейских учётах не проходит. Сегодня фирма закрылась в двенадцать.

Название фирмы Гурьев пишет на отдельном листе. Оно ни о чём мне не говорит. Обычная мюнхенская фамилия, какую можно увидеть на вывеске у вокзала или на обороте свадебной фотографии. В книжке Крамера она связывает телефон Инге, допуск с чужой печатью и дорогу, по которой уходят документы.

Фотограф переворачивает заднюю обложку. Под клеёнкой видны вдавленные буквы от страницы, которой в книжке уже нет. Он меняет угол лампы, кладёт рядом масштабную линейку. Проступают латинская «D», немецкое слово «часы» и число 11.40. Ниже различимы знаки «SU», затем строка обрывается.

— Что вам напоминает число? — спрашивает Ковальчук.

— Часы Вайса. Стрелки стояли на без двадцати двенадцать. Он дал мне их увидеть, — уверенно говорю я.

— «D» может означать Доктора? — спрашивает Гурьев.

— Может. Или Дрезден, Дитриха и ещё сотню слов. «SU» — наверно, Советский Союз, но не обязательно. Вайс учился и жил в СССР еще до войны, — вспоминаю я слова Маргариты Тихоновны, они теперь получаются очень кстати.

Гурьев не позволяет фотографу трогать обложку повторно.

— Пока запишите как след. Вайс уже показывал Соболеву то, что хотел показать. Не будем помогать ему превращать подсказку в доказательство.

Из дежурной комнаты приносят сообщение о синем автомобиле. Его нашли в пустом гараже за Радебойлем с украденными западноберлинскими номерами и кровью на заднем сиденье. Оттуда Крамер ушёл в бежевом «Опеле» с транзитными документами на шведскую фамилию.

— Крамер установлен предварительно. Курт Крамер, сорок два года. Иностранный легион, затем служба у людей Гелена. Силовая работа, эвакуация, зачистка. Фотографию прислали из Берлина — Ковальчук его уже опознал, — напоминает Гурьев.

Фотографию показывают мне, я тоже узнаю человека, который стрелял.

— Вот почему у него такое загорелое лицо. Иностранный легион, — понятно мне.

В семнадцать сорок звонит Рат. Ковальчук говорит с ним по-немецки и почти всё время слушает. После разговора записывает номер пограничного журнала.

— «Опель» прошёл в Западный Берлин в четырнадцать тридцать две, — сообщает он. — Три часов им хватило на дорогу в сто девяносто километров. Пассажир сидел сзади и держал правую руку у бока. Подделку в документах заметили только при повторном сравнении фотографии, когда пришел сигнал.

— Задержать уже некому и некого получается, — убитым тоном говорит Ковальчук, который рассчитывал на обязательное задержание ликвидатора. — Надо было его там оставить лежать.

Ковальчук морщится, я тоже поражаюсь тому, как настолько засвеченного ликвидатора выпустили.

— Они выпустили человека с правильным паспортом. Фамилию Крамер на границе получили позже, — объясняет Гурьев.

Он встаёт, подходит к окну.

— Операцию разрешил я, — говорит Гурьев, не оборачиваясь. — Наблюдение ставил Ковальчук. Сигнал предложили вы. Первый телефонный звонок сделал Биндер. Если начнём делить его смерть на доли, к утру получим очень точный отчёт и ни одного живого человека.

— Я привёл их к нему, — говорю я.

— Нет. Они пришли по его собственному следу, который остался за его работой. Но вы дали им окно, в которое мы смотрели на Постплац, а они — в прачечную. Этого вполне достаточно, чтобы помнить подобное всю жизнь, — подчеркивает полковник.

Он возвращается к столу и подвигает мне жестянку.

— Адрес Хайке знаете?

— Да.

— Пока не ходите. За ней могут смотреть. Деньги и фотографию оставьте здесь. Когда можно будет — отдадите сами.

Я беру из жестянки только детский рисунок.

— Это зачем?

— Чтобы в деле не потерялся, — объясняю я.

Гурьев хочет возразить, но передумывает.

Крамер находится за Стеной. Основная пачка вместе с ним или ушла в другой машине, Инге растворилась в городе, Клаус лежит в дрезденском морге. На столе остались окровавленная книжка, карточка Лоренца с мюнхенским номером и название фирмы, которая в субботу закрывается в двенадцать.

Гурьев накрывает страницу чистым листом.

— Завтра воскресенье. Официально Мюнхен ответит только в понедельник.

Ковальчук пожимает плечами:

— Неофициально там уже ответили сегодня, — говорит он. — Инге знала номер наизусть.

За окном кооператоры выходят после приёма, застёгивают пальто и обсуждают воскресные поезда. Один просит дежурного вызвать такси к главному входу. В комнате снова произносят название мюнхенской фирмы, теперь медленно, по буквам.

До сих пор западные следы заканчивались у Стены. У фирмы «Келлер и сын» были адрес, часы работы и человек, который сегодня снял трубку после первого звонка.

Из управления я выхожу после полуночи, потому что приходится очень много объяснительных писать. Дождь, обещанный транзистором, всё-таки приходит — мелкий, холодный, почти невидимый в свете фонарей. На остановке рабочие поздней смены прячутся под навесом, женщина держит на коленях горшок с рассадой, мужчина рядом дремлет над свёрнутой газетой. Последний трамвай заметно опаздывает.

Я разворачиваю рисунок. Две девочки стоят возле дома, между ними — дядя Клаус с руками до земли. В углу жёлтое солнце, слишком большое для листа.

В эту ночь я не могу назвать Биндера ни другом, ни своим человеком. Он остаётся тем, кем был, убийцей, который немного промахнулся, трусом, однажды решившим не бежать, инженером, не ставившим точки в объявлениях.

Я его не простил. Но скорблю по нему точно.

Я складываю рисунок и убираю во внутренний карман. До этой ночи я пытался исправить старое мёртвое дело — найти правильный ответ, который когда-то не нашли другие. Теперь дело перестаёт быть мёртвым. Крамер ушёл через Фридрихштрассе, Инге исчезла, человек с русским голосом из машины уже знал, что Соболев выжил. Где-то ещё остаются Хофман, Хайке, семьи из старой линии и люди, чьих имён я пока не знаю. В моём архиве они один за другим становятся листами.

Третьего стрелка после Биндера и Крамера могут больше не прислать. Но могут и прислать. Меня могут отозвать, закрыть допуск, заставить собственное начальство разбирать мои нарушения, пока на другой стороне убирают свидетелей и меняют адреса. До этого момента мне нужно добраться до человека у нас, продававшего информацию, чтобы успеть вывести тех, кто ещё остаётся жив.

В прошлый раз я пришёл к ним через семь лет — уже только подшивать дела.

Второго такого опоздания я себе не позволю.