К воскресному утру двадцать третьего апреля на стройке стреляли уже сразу семеро, да еще из автоматов палили напропалую.

Об этом за завтраком сообщает постоялец из Карл-Маркс-Штадта, наладчик холодильных установок, который приехал в Дрезден принимать мясной склад, а теперь принимает всё остальное. По его сведениям, один из стрелявших висел на крюке башенного крана, двое приехали из Западного Берлина, а старый сторож сбил беглеца с крыши одним выстрелом.

— Не с крыши, а с балки, — поправляет его фрау Кемпе, разливая кофе. — И не сбил. Он ушёл через дыру в заборе.

— Откуда вы знаете? — поражаюсь я настолько «правильным» сведениям.

— Мясник с угла слышал от трамвайной кондукторши. Её вагон вчера надолго задержала полиция, — авторитетно заявляет фрау Кемпе.

Наладчик задумывается, можно ли доверять источнику, никак не связанному с холодильным оборудованием, но решает, что пока можно, раз сведение транслируется через нашу уважаемую хозяйку. На тарелке перед ним лежит очищенное яйцо. Он разрезает его ниткой, солит обе половины и продолжает:

— Значит, восемь. Если ушёл, у него тоже был сообщник.

Фрау Кемпе ставит передо мной чашку.

— А вы что такой серый, герр Соболев? Опять ваше плечо?

— Не выспался.

— Это я вижу. Я спрашиваю почему.

— Чертежи.

Она смотрит на меня подозрительно, как смотрят хозяйки пансионов на мужчин, пытающихся свалить всё человеческое несчастье на работу, но допрашивать все же не начинает. Подвигает сахарницу и уходит к плите. На радиоприёмнике диктор перечисляет улицы, которые перекроют для первомайской демонстрации. Наладчик немедленно вытаскивает карту и принимается выяснять, не помешает ли праздник мирового пролетариата сдаче мясного склада.

Про убитого под прачечной никто не говорит. В утренней истории он вообще не существует, потому что все случилось в подвале. Есть только шпионы, крыша недостроенного дома, кран и меткий сторож, а вот Клауса Биндера в рассказах нет.

Так ему, пожалуй, повезло больше всех.

Но повезло только в народных слухах, а в жизни ликвидатор с Запада все же добрался до него, смертельно ранил, не стал добивать почему-то контрольным выстрелом. Все равно ушел и от нас, и от всей государственной машины, просто пройдя границу по западногерманскому паспорту.

Чего я вообще никак не понимаю пока.

«Такое ощущение складывается у меня, что ему зачем-то дали уйти. Никак машина не могла обогнать телефонный звонок, да еще на расстоянии в двести километров. Еще заметное ранение сразу же делало стрелка всем видимым на границе, — размышляю я, намазывая маргарин на хлеб. — Всего-то нужно попросить показать, что у него спрятано под одеждой, а потом задержать для расследования огнестрельной раны, полученной неизвестно где. На подобное задержание все права у пограничников точно есть».

В это воскресенье фрау Кемпе варит яйца дольше обычного. Белок под скорлупой становится плотным, желток сереет по краю. Так бывает всякий раз, когда в доме случается событие, о котором постояльцам не полагается спрашивать.

Сегодня хозяйка молча разложила яйца по тарелкам, сама села только после того, как все начинают есть.

За столом вместе со мной сидят ещё трое. Фрау Зайдель спустилась со второго этажа в синем домашнем платье, хотя по воскресеньям всегда надевает коричневое. Герр Фальк, наладчик из Галле, держит газету возле чашки и читает одну статью уже второй раз. Третье место принадлежит коммивояжеру из Лейпцига. Его имени я не запомнил, зато весь дом знает, что чемодан с образцами пуговиц потерялся между Ризой и Дрезденом. Поэтому без него человек вынужден оставаться здесь до понедельника.

На моём месте лежит сложенная салфетка. Фрау Кемпе замечает глубокую царапину на щеке, ставит передо мной чашку и ничего не спрашивает, пока с улицы доносится звон бутылок. Молочник принимает пустую тару, спорит с жильцом соседнего дома и одновременно сообщает двору последние новости.

— В Йоханнштадте ночью нашли ещё кровь, — говорит фрау Зайдель.

Герр Фальк не отрывается от газеты.

— Вчера днём.

— Вчера нашли человека. Ночью полиция осматривала автомобиль. Моя сестра слышала от соседки, чей сын работает в больнице.

Коммивояжер очищает яйцо одной длинной полосой. Скорлупа рвётся только у тупого конца, его лицо на секунду выражает настоящее огорчение от весьма заметной в его жизни неудачи.

— Молочник сказал, что двое западноберлинцев покупали краденую медь, — сообщает он. — Один пришёл под прачечную за кабелем, второй ждал в машине. Их заметил русский инженер.

Фрау Зайдель смотрит на мою щёку.

— Вчера говорили только про одного западноберлинца, — не верит она словам жителя Лейпцига.

— Второй был за рулём, — говорит коммивояжер. — Иначе автомобиль пришлось бы оставить у ворот.

Вопрос остаётся без ответа, а газета у герра Фалька шуршит, хотя страницу он не переворачивает.

— Инженер пустил собаку по следу, — продолжает коммивояжер. — Она догнала вора у ворот.

— Собака принадлежит сторожу, — говорю я.

Все трое одновременно смотрят на меня, фрау Кемпе ставит на стол корзинку с хлебом чуть сильнее, чем требуется.

— Значит, вы там были, герр Соболев, — заключает фрау Зайдель.

— Я работаю на этой стройке, — извиняюще улыбаюсь я, ведь теперь точно знаю больше всех остальных, но пока отмалчивался.

— В воскресенье?

— Вчера была суббота, — удивляюсь сам.

— Но сегодня вы тоже туда поедете?

Она произносит это не как вопрос. В маленьком пансионе расписание человека принадлежит ему только до самого первого позднего возвращения, после чего становится уже общей заботой. А я последнее время постоянно очень поздно возвращаюсь.

— Сначала он позавтракает, — говорит фрау Кемпе. — Остальное подождёт пять минут.

Коммивояжёр кивает на царапину.

— Это вор вас так?

— Кирпичная стена. Задел её в темноте, — поражаюсь я его странному предположению.

Герр Фальк опускает газету, а фрау Зайдель остаётся серьёзной.

— Моя сестра живёт в том квартале. Она слышала три выстрела. Говорит, под домами нашли тайный ход на Запад.

«Ну, громких выстрелов было четыре, ведь Крамер стрелял с глушителем, поэтому не считается».

Герр Фальк не выдерживает, складывает газету и поворачивается к ней.

— До Запада оттуда слишком далеко, уважаемая фрау! — повышает он голос на откровенную глупость, которую только что услышал.

— Не до самого Запада. Старый военный тоннель мог выходить к реке, — продолжает спорить фрау Зайдель уже совсем о другом.

Фрау Кемпе садится на свободный край стула и раскрывает тетрадь расходов, не прекращая прислушиваться к нашему разговору.

— Никакого тайного хода нет, — говорю я. — Старый коллектор и кабельные помещения. Человек прошёл на стройку по чужому допуску. Остальное пока выясняют.

— Медь украл? — спрашивает коммивояжёр.

— Не знаю.

Он принимает ответ без обиды, поскольку краденая медь уже объяснила ему стрельбу, машину и моё лицо. Отказ от подробностей только делает данную версию солиднее.

На кухне свистит чайник, теперь фрау Кемпе уходит снять его с плиты. Герр Фальк подвигает мне сахарницу.

— В Галле на химическом комбинате однажды украли девяносто метров медной шины, — говорит он. — Потом нашли в соседнем цехе. Мастер спрятал её от собственного начальства, чтобы не отдали другой бригаде.

— Его наказали?

— Мастеру выписали взыскание за то, что не оформил перемещение должным образом. Но шина осталась в цехе, — добавляет герр Фальк.

Фрау Зайдель просит передать хлеб, дальше все говорят о том, где лучше ставить рассаду и почему молочник второй раз за неделю привёз простоквашу в бутылках с узким горлом. Стрельба уходит из разговора, но не исчезает. Теперь у неё есть понятная причина, два западноберлинца, украденная медь и русский инженер с чужой собакой на границе.

Телефон в прихожей звонит в половине восьмого, в тот момент, когда фрау Кемпе вынимает из духовки новую порцию хлеба. Хозяйка снимает трубку, слушает и зовёт меня. Голос в трубке слышен ещё до того, как я успеваю закрыть дверь столовой.

— Представительство. Мужчина сердитый, — шепчем мне она.

Это, конечно, Ковальчук.

— Машина будет через десять минут. Наденьте костюм. Паспорт и все документы тоже возьмите. И те брюки, в которых были вчера, не надевайте.

— Я собирался отдать их в музей, — усмехаюсь я.

— Музей пока закрыт. Через десять минут, — Ковальчук не хочет шутить.

— На стройку?

— Сначала туда. Потом в представительство.

— Что случилось за ночь?

— Кранц прочитал первые показания свидетелей. И хочет теперь очень многого, — данной фразой майор мне все объясняет.

Он кладёт трубку, а фрау Кемпе уже стоит рядом с чистым полотенцем в руках.

— Вы вернётесь к ужину?

— Постараюсь.

Она касается пальцем моей щеки возле царапины, осматривает засохшую кровь и велит подняться в комнату. Через пять минут на лице пахнет йодом, а на подушке лежит костюм, который фрау Кемпе успела почистить ночью. На правом рукаве всё ещё видна светлая полоса от строительной пыли. Хозяйка проводит по ней щёткой, но пятно только растягивается.

— Оставим пока, — решает она. — До вечера опять запылите на своей стройке.

На улице моросит. Красные флаги над булочной намокли и обвисли вокруг древков. Продавщица в белом халате выставляет у двери ящики с бутылками, а мальчик из соседнего дома разгоняет лужу щёткой, стараясь направить воду под ноги прохожим. Серый «Москвич» стоит у бордюра, Гена сидит за рулём и курит, высунув сигарету в щель окна.

Пока серый «Москвич» ждёт у входа, коммивояжёр с пуговицами наблюдает из столовой, как я сажусь за Ковальчуком. К обеду водитель и пассажир машины станут сотрудниками уголовной полиции, офицерами из Берлина или вторым русским инженером. Медь в слухах обязательно останется при всех вариантах.

Ковальчук оборачивается с переднего сиденья. Он в том же костюме, что ночью, только рубашку сменил. Под глазами лежат две тяжёлые складки от недосыпания.

— Слушайте внимательно. Записной книжки Крамера вы не видели. Имя услышали от Биндера перед смертью. Про мюнхенский номер знаете от нас. Про часы, Доктора и Вайса не знаете ничего.

— Кто разговаривает с немцами? — спрашиваю я.

— Пока Лоренц разговаривает именно с нами. Кранц разговаривает со всеми сразу и очень хочет, чтобы к обеду остался один виновный, желательно западный.

— А если не найдётся?

— Тогда у него есть советский инженер, которого многие видели с пистолетом.

Гена перестаёт смотреть в зеркало.

— Там половина стройки видела человека с пистолетом, — напоминает он. — Только не советского инженера.

— И его тоже видели достаточно людей, тем более он два раза стрелял, — вздыхает майор.

— Гильзы?

— Четыре от «Макарова». Два раза стрелял я, два — вы. Сам пистолет у Гурьева. Ещё есть сторож, собака, кусок рукава, кровь в угнанной машине и труп гражданина ГДР, которого мы целую неделю прятали от органов ГДР на государственной стройке ГДР. Картина получается довольно богатая для разноса, потрепать нам нервы могут вполне.

— Немцы установили Биндера?

— Вчера днем. Лоренц прислал фотографию в «Заксенверк», дежурный мастер узнал. Теперь они настойчиво выясняют, почему всеми разыскиваемый технолог жил под прачечной лучше, чем некоторые рабочие в общежитии.

«Да, след очень конкретный, вопросов будет много, — вздыхаю я. — И по-другому было сделать никак, только теперь пришла пора отвечать за всю информацию, полученную от Биндера. И еще неизбежно делиться ей с Лоренцом».

«Москвич» сворачивает на Грюнауэр-штрассе. Навстречу идут люди ранней смены — мужчины с жестяными термосами, женщины в одинаковых синих платках. Один рабочий поднимает руку, Гена отвечает коротким гудком. Его автомобиль уже обзавёлся собственной общественной жизнью, которая известна половине города.

На стройке воскресенье чувствуется не по тишине, а по звукам, которым здесь не полагается быть. Вместо лебёдки хлопает бельё на ветру. Вместо молотков слышны шаги следователя по пустому коридору. В заселённом блоке играет радио, передают утренний концерт по заявкам. После каждой песни диктор читает имя человека, которому её заказали, поэтому ни разу не торопится.

У ворот стройки стоят две машины народной полиции, чёрная «ЭМВ» Кранца и ветеринарный фургон. Рабочих пропускают по удостоверениям, каждый, пройдя пост, замедляет шаг возле прачечной и получает окрик прораба. Кран уже работает, над двором медленно плывёт лестничное звено, с него стекает дождевая вода.

— Что говорит Гурьев? — спрашиваю я.

— Говорить правду там, где она не вредит. В остальных местах — не проявлять литературного таланта, — предупреждает Ковальчук.

— Это он обо мне? — удивляюсь я.

— Это он обо всех нас.

Возле будки лежит Лотта. Бок ей обмотали широким полотняным бинтом, под левым глазом повязка. Сторож сидит рядом на перевёрнутом ящике и держит собаку за ошейник, хотя она не пытается вставать. Перед ним на корточках сидит Шульц с блокнотом.

— Ещё раз, — говорит лейтенант. — Когда вы увидели вооружённого мужчину?

— Когда он вышел из двери прачечной.

— Дальше что было?

— Он выстрелил в машину, разбил ей зеркало, потом бросился к воротам, которые я пытался закрыть.

— Я знаю, что вы пытались, но он выстрелил вам около ноги. Что дальше? — торопится снять показания Шульц.

— Я спустил собаку, она вцепилась ему в куртку.

— Дальше, — нетерпеливо спрашивает Шульц, уставший донельзя.

— Я увидел, как он ударил Лотту.

— До этого.

— До этого Лотта увидела его.

— Герр Рихтер, в протоколе нужна последовательность, — заявляет лейтенант.

— У неё была правильная последовательность. Сначала учуяла, потом нашла, потом держала. А вы хотите сразу начать с того места, где появился человек из прачечной, — спорит сторож.

Шульц проводит ладонью по заметно уставшему лицу.

— Хорошо. Где находилась собака, когда учуяла?

— Лотта, — упорно намекает сторож.

— Я знаю, как её зовут, — злится Шульц.

— Тогда и пишите имя. Она вам не какая-то неизвестная «собака», она настоящий свидетель, — с заметной гордостью за свою помощницу заявляет сторож. — Лотта задержала западного разведчика.

Шульц поднимает голову и видит нас. На секунду в его лице появляется облегчение человека, к которому на встречу приходит другая неприятность и спасает от уже имеющейся первой.

— Герр Соболев. Гауптман срочно ждёт вас у прачечной.

Лотта тоже открывает глаза, хвост приветливо один раз стучит по мокрой доске. Я присаживаюсь, протягиваю руку, но сторож останавливает:

— Не гладьте по боку. Врач сказал, рёбра целы, а всё остальное она вам сама объяснит.

Лотта тыкается носом в мои пальцы и лижет ладонь, потом снова кладёт голову на землю.

— Ветеринар сказал, зрение не задето. До завтра держать в покое, — слышу я от счастливого сторожа

— Ест сейчас?

— Половину колбасы съела. Воду пьёт.

Ковальчук тоже присаживается возле собаки и осматривает повязку. Лотта терпит, но руку майора не лижет.

— Вас ночью ещё допрашивали? — спрашивает он.

— Дважды. Сначала про книжку, потом про человека. Под утро снова про книжку. Про Лотту спросили только в первый раз.

— В протокол внесли?

— В первый. Во второй уже нет.

Сторож говорит без всякого упрёка, поскольку устал и не тратит силы на недовольную интонацию. Он со своей любимицей рядом, она сильно не пострадала, зато вчера смогла здорово помочь органам.

«Книжка недолго оставалась только нашей тайной. Чего и следовал ожидать, ее не один сторож заметил, — понимаю я. — Теперь МГБ с нас не слезет».

Ковальчук тоже все понимает, не зря так активно расспрашивал сторожа про показания.

Возле прачечной фрау Шольц спорит с молодым следователем. На ней рабочий халат, ее перевязанная голова уверенно оглашает список белья. Следователь не разрешает открывать помещение до конца осмотра. Фрау Шольц требует письменное распоряжение и отдельную строку о том, кто лично будет отвечать за мокрые простыни сорока семи квартир.

— Преступление совершили вчера, — говорит она. — Бельё испортится сегодня.

Следователь обещает закончить к полудню, но она заставляет его вписать время в распоряжение и только после этого отходит.

— Скажите вашему начальству, — обращается она ко мне, — если осмотр продлится, мне нужно открыть помещение к вечеру. В понедельник детское бельё.

— Передам, — отвечаю я, но сам не понимаю, что она будет там делать без двигателей.

Она кивает, хотя по её лицу видно, что моему обещанию она уже не особенно верит. Ведь я не смог задержать преступника, покусившегося на нее.

«Все мы не смогли», — вздыхаю я.

У прачечной спорят четверо. Лоренц стоит возле вентиляционной решётки, засунув руки в карманы плаща. Ночью он успел сменить рубашку и не успел поспать. Рядом начальник криминальной полиции показывает ему пакет с гильзой. Кранц держится чуть в стороне, под большим чёрным зонтом, который носит за ним молодой водитель. На лакированные ботинки оберст-лейтенант предупредительно надел резиновые галоши. Они блестят даже в грязи.

— Наконец-то, — говорит Кранц, увидев Ковальчука. — Может быть, теперь мы узнаем, какая из вчерашних операций была настоящей.

— Та, в которой стреляли, — отвечает майор.

— Стреляли во всех трёх. Ваши люди следили за Постплац. Люди гауптмана следили за той же женщиной. Неизвестный проник на стройку, где находился Биндер. Затем советский специалист с оружием гонял его по этажам. Это не правильная операция, это какая-то очередь за дефицитным товаром.

Явный намек на то, что подобную операцию сам оберст-лейтенант Кранц никак не согласовывал. Поэтому теперь хочет получить объяснение, почему все так произошло. Ведь гражданин ГДР погиб, а ликвидатор просто ушел через подготовленную засаду.

Лоренц не поворачивает головы в нашу сторону. Начальник криминальной полиции прячет пакет и тоже находит срочное дело возле решётки.

— За Биндером пришли с Запада, — говорит Ковальчук. — Это самое главное.

— Для вас удобное оправдание. Для меня главное, что гражданин нашей республики несколько дней находился здесь, а ваши товарищи не сочли нужным сообщить об этом органам. Наша служба его очень искала, а советские товарищи прятали свидетеля, — с большим апломбом заявляет оберст-лейтенант.

— Была опасность утечки, — говорит Ковальчук.

Водитель с зонтом смотрит в сторону. Кранц улыбается без радости.

— Какая удобная опасность. Особенно теперь, когда ею объясняют всё случившееся после трупа, — замечает он.

Он переводит взгляд на меня.

— Герр Соболев, вы вчера применяли оружие?

— В меня стреляли, не один раз, — переношу я акцент на другие события.

— Это ответ на совсем другой вопрос, — настаивает он.

— Применял. Пистолет передал мне майор Ковальчук, когда нападавший ушёл из камеры на стройку, — приходится объясниться мне.

Кранц теперь смотрит на Ковальчука.

— Вы уже раздаёте оружие инженерам?

— Только тем, кого пытаются убить второй раз за восемь дней, — находит оригинальное объяснение майор и тут же запускает шпильку Кранцу. — В вашей республике довольно опасно жить простым инженерам из СССР. Очень старательно в них стреляют.

— И часто у вас случаются такие инженеры? — издевается Кранц.

— В последнее время один, — невозмутимо отвечает Ковальчук.

Из будки прораба звонит телефон. Прораб высовывается, видит Кранца и вытягивается прежде, чем успевает сказать фамилию. Оберст-лейтенант идёт к нему, но останавливается на полпути.

— В двенадцать я докладываю в Берлин о случившейся перестрелке. К этому времени мне нужны фамилия нападавшего, принадлежность и связное изложение событий. Одно правильное изложение, гауптман. Не советское, не немецкое и не то, которое рассказывают рабочие женам, а именно одно нужное, — назидательно говорит он Лоренцу.

— Факты пока не договорились между собой, герр оберст-лейтенант, — сухо говорит Лоренц.

— Помогите им. Это входит в ваши обязанности, в конце концов, — настаивает его начальник.

Кранц снимает галоши у порога будки, передаёт водителю вместе с зонтом и входит к телефону в безупречных ботинках.

«Откровенный намек на то, что мы должны изловчиться и придумать версию, где мы все вместе молодцы и красавцы. Конечно, именно под руководством оберст-лейтенанта Кранца. Хотя получили несколько чувствительных ударов по щекам, потеряли одного свидетеля навсегда, второго раненого свидетеля тоже, даже женщина-агент смогла ускользнуть от наблюдения и задержания. Пока или тоже навсегда — еще не известно. Вот просто прямо сейчас переделать свое поражение в победу, как требуется самому Кранцу и его начальству в Берлине. Подобная показуха неизбежно погубит самый лучший социальный строй на свете», — приходится признать мне.

Ковальчук провожает его внимательным взглядом.

— Люблю ухоженных людей, которые входят в грязь со своей запасной обувью, — замечает он.

— Он не входит, — говорит Лоренц. — Он только распоряжается с края.

Гауптман впервые смотрит на меня прямо.

— Пройдёмте по вашему вчерашнему маршруту, герр Соболев. Чисто для протокола и опознания.

— Я пойду с ним, — сразу же говорит Ковальчук.

— Тогда это будет совместный официальный допрос, товарищ майор. С переводчиком, двумя экземплярами и вашей подписью под каждым листом. Оберст-лейтенант очень обрадуется большой толщине папки.

Теперь Ковальчук сначала молчит.

— Я буду у входа, — все же решает он.

— Разумеется, — согласен с ним Лоренц.

Мы спускаемся в кабельную камеру. Впереди идёт Шульц с фонарём, за ним Лоренц, я последним. В проходе ещё лежит кирпичная крошка, разлетевшаяся от вчерашних пуль. Криминалисты натянули вдоль стены бечёвку и поставили возле следов картонные номерки, но капающая с потолка вода уже подмывает один из них, цифра шесть медленно клонится набок.

На лестнице под прачечной больше света, чем вчера. Лампы закрепили через каждые несколько метров, провода подняли со ступеней. Кабельную камеру закрывает полицейская пломба. Через стекло видно свёрнутую койку и пустой ящик. Коричневое пятно от чая вытерли, кровь осталась в швах между кирпичами.

«Позавчера Клаус сидел у этой стены и водил большим пальцем по краю кружки. Теперь возле стены стоит номерная табличка», — я задерживаюсь перед ней, пока Шульц не окликает меня.

Лоренц ждёт у старой распределительной, пока двое незнакомых сотрудников заново проходят путь Крамера. Один несёт деревянную рейку с отметками, второй держит планшет. На полу лежат пронумерованные таблички возле каждой гильзы и следа обуви.

В камере теперь пусто. Унесли фонарь, банки, кружку, робу, бухту провода отодвинули к стене. На бетоне темнеют два пятна, обведённые мелом. Брезента тоже нет.

Шульц поднимает фонарь выше.

— Покажите, где вы находились, когда услышали первый выстрел.

Я показываю вход, бухту, кирпичную заглушку, лейтенант все зарисовывает. Лоренц молчит, осматривая стены. Возле плиты, под которой была жестянка Биндера, зримо задерживается, но не трогает ее. Плита лежит чуть иначе, чем была вчера. Ковальчук успел вернуть её на место, но потревоженную пыль с нее — нет.

Сверху зовут Шульца. Он не слышит, зовут снова, громче:

— Лейтенант! Ветеринар уезжает, сторож отказывается оставить собаку!

Шульц закрывает блокнот.

— Товарищ гауптман…

— Убедите сторожа, что ветеринарный фургон не является вражеской территорией. И проследите, чтобы в протоколе собака была Лоттой, — отвечает гауптман.

Шульц смотрит на него с явным подозрением, но все же решает, что приказ настоящий, и быстро уходит. Свет фонаря плывёт по проходу и исчезает. Лоренц включает карманный, фонарик узкий луч ложится на пол между нами.

— В воскресенье мы уже торговались, герр Соболев, — говорит он. — Вы дали мне номер машины. Я убрал из акта фразу о вине Кесслера.

— Машину вы не нашли? — сразу становится интересно мне.

— Вдова получила правильную бумагу, — не отвечает на мой вопрос Лоренц.

— Получила? Это очень хорошо, — подтверждаю я.

Сам не знаю почему, но этому гауптману я верю.

— Значит, расчёт состоялся, — напоминает мне Лоренц.

Он светит на меловой контур.

— Сегодня мой товар гораздо дороже, — предупреждает Лоренц.

— Что сегодня продаёте? — улыбаюсь я.

— Ваше отсутствие в рапорте для Кранца.

Лоренц говорит без нажима, как цену в магазине. Потом перечисляет, всё так же спокойно:

— В предварительном протоколе вы вышли отсюда вооружённым, преследовали неизвестного, сделали два выстрела. Вас видели рабочие. Две гильзы принадлежат одному советскому пистолету, две — другому. С теми двумя все ясно, из одного пистолета подстрелили ликвидатора, стрелял майор Ковальчук. С двумя еще есть серьезные вопросы, ведь еще кто-то стрелял. Рядом найден умирающий гражданин ГДР, которого разыскивали после стрельбы в «Цур Линде». Он прожил здесь не одну ночь. Еду ему приносили не строители, одежду — тоже не они. Одновременно на Постплац находились вы и двое ваших людей. Мои сотрудники находились там по той же причине и всё сфотографировали, что было нужно. Сюда вы приехали через десять минут после исчезновения Инге.

— Инге вы тоже сняли? — спрашиваю я.

— До того, как она ушла.

В голосе ничего не меняется, но луч фонаря сдвигается на несколько сантиметров.

— Кранц знает про нее? — спрашиваю я.

— Знает, что моя группа потеряла женщину. Не знает, зачем она вошла в телефонную кабину и почему через несколько минут после этого здесь появился убийца. К полудню он должен получить удовлетворяющий его результат. Если результата не будет, он получит какого-то виноватого. Вы ему сейчас очень подходите: иностранец, оружие, тайная операция, личная связь с Биндером. Из этого можно сделать круто замешанный служебный скандал, на котором хватит места для нескольких повышений. Оберст-лейтенанту такое очень интересно.

— Включая ваше повышение? — спрашиваю я, настраиваясь на хороший торг.

— Моё место будет сильно ниже остальных, ведь мои люди упустили женщину-агента и не предупредили убийство, — весьма откровенно говорит Лоренц.

Он не жалуется, просто уточняет возможный расчёт. Который нам с ним вместе никак не интересен.

— Что именно вы можете убрать?

Лоренц направляет фонарь на кирпичную заглушку.

— Давайте начнем так. Биндер находился здесь по заданию западной сети. Такое трудно опровергнуть, раз он так старательно скрывался. После сигнала советских товарищей о его обнаружении объект взяли под совместное наблюдение. Нападавший проник через старый коллектор, убил Биндера и попытался уйти. Сотрудники органов и советская группа прибыли по тревоге. Пистолет всё время находился у майора Ковальчука. Вы показали проходы как специалист по кабельному хозяйству, сами оружия в руках не держали.

— Это на самом деле так, я здесь не был с самого начала. Тогда, возможно, гражданин ГДР остался бы жив, — с грустью в голосе подтверждаю я.

— Да, но теперь все обстоит так, как уже случилось. Хорошо, что вы сейчас приехали, а не остались в представительстве, — говорит Лоренц. — Мой начальник уже устал вас ждать и заметно нервничает. Когда он нервничает, приходится торопиться и нам тоже. От постоянной спешки работа перестает приносить удовлетворение.

— Что хочет Кранц? — спрашиваю я.

— Разумеется, всего лишь серьезный текст, в котором он предупреждал всех заранее, а вы испортили операцию после его предупреждения, — устало улыбается Лоренц.

Он снимает шляпу и стряхивает с полей цементную крошку.

— Он предупреждал? — не верю я в настолько наглую ерунду.

— Сегодня утром утверждает, что предупреждал, — невозмутимо отвечает Лоренц.

Лоренц берёт у сотрудника планшет, на котором красным карандашом отмечен маршрут ликвидатора от коллектора до ворот. Мой и Ковальчука путь идёт рядом синей линией и дважды пересекает его.

— Кто рисовал синюю? — интересно мне.

— Следователь по показаниям жильцов и рабочих. В трёх местах вас видели. Один свидетель утверждает, что вы были с оружием. Второй видел, как вы стреляли в ликвидатора из оружия. Третий находился в прачечной и различил только выстрелы с вашей стороны.

«Видел один немец, это точно, сторож говорить бы не стал. Выстрелы различила фрау Шольц, наверно», — понимаю я.

— В открытом протоколе Соболев останется инженером, который показал сотрудникам короткий путь и помог вывести людей из здания. Оружия у него не было. Оперативных задач тоже, — сразу произношу я.

— А в закрытом? — улыбается Лоренц. — В закрытом мы можем называть вещи точнее. Фамилии Соболева в немецком экземпляре не будет. И так?

Настоящую мою фамилию он произносит негромко, убедившись, что двое сотрудников стоят достаточно далеко и заняты стеной.

— Курт Крамер, — говорю я. — Сорок два года. Иностранный легион, потом силовая работа у людей Гелена. Эвакуация, зачистка свидетелей. Биндер назвал его перед смертью, видел один раз раньше. Где-то у Инге.

Лоренц не записывает. Он умеет не шевелиться в тех местах разговора, где другой человек ждёт реакции.

— Биндер успел сообщить возраст и биографию?

— Он знал только имя. Остальное проверили ночью.

— Быстро, — замечает Лоренц.

— У нас тоже есть телефоны, — усмехаюсь я сам.

— Как быть со свидетелями? — теперь спрашиваю я.

— Наш гражданин видел мужчину в сером плаще. Вчера он был уверен, что это вы. Сегодня вспомнит, что мужчина был выше и в очках. Завтра, если Кранц займётся им лично, он вспомнит вашу группу крови. Поэтому до завтра дело доходить не нужно. Ни вам, особенно, ни мне тоже.

— Сторож видел меня во дворе.

— Сторож видел только человека, который бежал за тем, кто ударил Лотту. Сейчас он занят тем, чтобы её не увезли без него. В его показаниях никаких фамилий пока нет, — объясняет Лоренц.

— А ваши люди на Постплац?

— Получат отдельное задание забыть советские лица. Там мне тоже хвастать нечем, поэтому лишние свидетели не требуются.

— Ну, так можно договориться. Только мне нужно согласовать с начальством, — я киваю в сторону, где остался Ковальчук.

Лоренц посылает своего сотрудника позвать Ковальчука.

Тот приходит, мы вдвоем все быстро объясняем ему.

— Цена? — спрашивает Ковальчук.

— Часть герр Соболев мне уже сказал. Кто такой Крамер и откуда он услышал про него, это часть нашей сделки, — отвечает Лоренц.

— Что еще? — недоверчиво спрашивает Ковальчук.

— Все страницы из книжки Крамера. Полностью, без вырезанных строк. Номер в Мюнхене и всё, что у вас есть по его старой фамилии. По Мюнхену мы получим право работать с фирмой напрямую, — говорит Лоренц.

— Номер вы записали сами, насчет книжки мне нужно разрешение сверху, — пока не соглашается Ковальчук.

— Номер записала наша телефонистка. Книжку нашёл наш гражданин на нашей территории. Нужную фамилию назвал человек, которого вы держали без уведомления нашей службы. При желании я могу начать торговаться с этого места, — еще раз объясняет ему Лоренц твердость своей переговорной позиции.

— Не начинайте. Назовите цену, которую готовы принять, — все уже понимает и признает Ковальчук.

— Я её уже назвал.

Ковальчук следит за синей линией до ворот, где Крамер сел в машину. Чуть в стороне уже стоит табличка возле места, где нашли записную книжку.

— По фирме получите информацию из наших источников, — говорит майор. — Все страницы книжки Крамера только в копиях. Обозначения, которых мы сами не понимаем, тоже останутся подумать для вас. По Крамеру дадим фотографию из личного дела и информацию Биндера. Никакой старой фамилии у нас пока нет.

— Есть имя, — не соглашается Лоренц.

— Имя, которое могло быть рабочим только на эту операцию, — поясняет Ковальчук.

— Я согласен на рабочее, — соглашается Лоренц.

Лоренц протягивает руку, но Ковальчук её не принимает.

— Подождите, гауптман. Сначала согласовываем и принимает текст, вместе с Кранцем, — настроен серьезно майор.

— Поэтому мы и едем в представительство, — напоминает ему Лоренц.

Наверху следователь зовёт Лоренца к северной лестнице. Один из сотрудников нашёл в пыли след колена там, где Крамер перезаряжал оружие, рядом валяется неполный магазин. Лоренц уходит, не закончив разговор, а Ковальчук смотрит ему вслед.

— Он мог потребовать гораздо больше, — говорю я, понимая, о чем тот сейчас думает.

— Потребует после подписи, — уверен майор.

— Дадите?

— После подписи тоже смогу сказать нет. Но могу и не сказать. Мне нравится человек из МГБ, который умеет держать слово, — признается Ковальчук. — Таким людям надо помогать, чтобы они когда-то стали большими начальниками.

Снаружи снова начинает работать радио. Пожилому столяру из Пирны ставят вальс по случаю шестидесятилетия. Фрау Шольц громко отчитывает кого-то за грязную обувь.

Внизу два ведомства делят между собой сведения, формирую правильный отчет для начальства, пока следователь наверху измеряет место, где человек в сером комбинезоне опустился на одно колено, чтобы вставить новый магазин.