Инге держит голову поднятой чуть дольше, чем требуется человеку, выбирающему удобный маршрут. На схеме двенадцатый трамвай идёт к Блазевицу, третий поворачивает к вокзалу. Она смотрит между ними, хотя подходит к площади со стороны, откуда обе линии видны заранее.

Пипер стоит в трёх шагах и читает спортивную страницу. Газета для чтения сложена плохо, нижний угол цепляет его за колено. За всё время он ни разу не переворачивает лист. Инге замечает коричневое пальто, затем газетный киоск, окна почтамта и только после этого часы над входом. Её лицо не меняется. Она снимает перчатку, будто хочет сверить время с наручными часами, проводит большим пальцем по внутренней стороне ремешка.

«Похоже, дала кому-то сигнал? Что обнаружила наблюдение за собой? — решаю я. — Кто-то ее все-таки страхует!»

До одиннадцати остаётся одна минута.

Возле киоска освобождается место. Женщина с хозяйственной сумкой отходит, прижимая журнал к груди, сейчас Инге могла бы оказаться у стойки за четыре шага. Вместо этого она снова надевает перчатку и направляется к почтамту.

Пипер позволяет ей пройти мимо. Только после того, как стеклянная дверь закрывается, он сминает газету посередине. Этот жест не был никак условлен. Возможно, бумага мешает, возможно, он всё-таки нервничает. Скрытые люди Лоренца не выдают себя ничем.

Телефон на моём столе звонит один раз.

Я не снимаю трубку. По уговору одиночный звонок означает, что объект вошёл в почтамт и наблюдение продолжается. Через полминуты аппарат звонит снова, теперь уже настойчиво. В трубке слышен шум диспетчерской и мужской голос, которого я утром не слышал.

— Транспортное управление. Двенадцатый маршрут опять задерживается.

— Надолго? — спрашиваю я.

— Пока выясняем.

Линия освобождается. Я записываю в настоящую ведомость одиннадцать часов одну минуту и ставлю рядом цифру двенадцать. Если служащая вернётся раньше времени, запись не придётся восстанавливать. На площади как раз подходит вагон с этим номером, выпускает пассажиров и уходит по расписанию.

Инге не видно. Сквозь высокие окна почтамта проходит тень, но она принадлежит мужчине в форменной фуражке. Пипер складывает газету аккуратнее и покупает коробок спичек. Киоскёр отсчитывает сдачу, продавец и наблюдатель на секунду оказываются заняты одной мелкой монетой.

В одиннадцать ноль две телефон звонит ещё раз.

— Соболев, — говорит Ковальчук. — У третьего поста пропущена проверка.

Он не называет стройку. В этой комнате на карте транспортных линий третий пост может означать остановку, стрелку или контрольный пункт. Я всё равно смотрю не на площадь, а на часы.

— Повторяли?

— Через минуту. Аппарат свободен, ответа нет.

— Кто рядом?

— Сторож видит двор. Пост у стены держит южный проход. Человек в квартире контролирует верх. Сейчас к третьему идёт сменный мастер.

Каждая точка занята тем, ради чего её поставили, но одна больше не отвечает. Между ними остаются кирпич, земля и старый коллектор, который по действующему плану заканчивается белым полем.

— Возможно, он проверяет решётку? — надеюсь я.

— Возможно. Вы остаётесь у окна.

Ковальчук произносит это до того, как я успеваю предложить другое. В его голосе нет тревоги, только лишняя сухость. Он уже вышел из служебной комнаты или стоит возле двери.

На часах одиннадцать ноль четыре. Инге должна была подойти к киоску, спросить свежий номер и назвать объявление. Вместо этого она находится где-то за каменными стенами почтамта. В международном зале человек заполняет бланк, ждёт соединения, слышит голоса телефонисток и не знает, какой из них запомнит набранный номер. Если Пипер сыграл убедительно, Инге сейчас считает, что ушла от одного наблюдателя. Если слишком убедительно, она может положить трубку, даже не дождавшись ответа, если заметит еще кого-то рядом.

Дверь почтамта открывается. Выходит почтальон с двумя ремнями через плечо, за ним пожилая пара и женщина в светлом плаще. Я успеваю поднять карандаш, но плащ оказывается короче, волосы рыжими. Женщина разворачивает карту города прямо на ходу, муж удерживает её за локоть у трамвайных путей.

В одиннадцать ноль пять Пипер смотрит на часы. Встреча, ради которой мы заняли площадь, уже не происходит. Киоскёр перевязывает непроданные приложения, школьники у цветочного лотка выбирают открытку учительнице, трамвайный диспетчер выходит на крыльцо и закуривает.

Город пока никак не замечает пропущенного срока.

Телефон молчит до одиннадцати ноль семи. Потом раздаются два коротких звонка и один длинный. Я снимаю трубку.

— Соединение состоялось, — говорит Ковальчук. — Мюнхен. Номер записан полностью.

Он должен был сообщить только в случае изменении плана. По голосу понятно, что Мюнхен не единственная причина звонка. Хлопает дверь машины, рядом кто-то быстро произносит по-немецки номер наряда.

— Третий пост? — спрашиваю я.

— Найден, — коротко отвечает майор.

— Жив?

Ковальчук отвечает не сразу.

— Дышит. Удар по затылку, провод полевого аппарата перерезан. Сменный мастер успел дать сигнал из проходной, помощь вызвана, — теперь точно понятно, что это реальная акция наших противников, а не какая-то непонятная случайность.

— Кто вошёл?

— Техник управления водного хозяйства. Допуск с заводской печатью, наряд на проверку старого стока. Назвал номер сегодняшней измерительной машины и фамилию водителя.

На столе передо мной лежит схема задержек. В десять сорок пять водитель отметился у диспетчера. Фамилию знали в заводском боксе, на стройке и в транспортной конторе. Четвёртым её назвал чужой, который назвался техником, вырубил охранника, а теперь идет за Биндером.

— Допуск восемнадцать? — спрашиваю я.

— Восемнадцать.

Вчера этот номер потерял цвет между журналом и воротами на заводе. Сегодня бумага с ним открыла проход в подвал.

«Дала возможность ликвидатору приблизиться к охраннику и внезапно напасть. На подобные действия никто всерьез не рассчитывал до сего момента. Явно очень нужна жизнь Клауса на Западе, чтобы сорвать полный разгром сети, — теперь отчетливо понимаю я. — Раз они решили устроить настолько сложное отвлечение нашего внимания на площади и послали своего человека, у которого теперь немного шансов выбраться из подвала».

За окном Инге появляется на ступенях почтамта. Она несёт сумку под мышкой, освобождая правую руку, сама упорно не смотрит в сторону Пипера. От здания отделяются мужчина в мягкой шляпе и невысокая женщина с коробкой для шляп. Они выходили порознь, но начинают движение в одну сторону. Люди Лоренца наконец становятся видимыми, потому что я знаю, кого они должны искать.

— Инге вышла, — говорю я. — Немцы рядом.

В трубке шуршит помеха. Ковальчук мог оставить скрытую пару на площади, снять их к стройке или попытаться удержать обе операции несколькими машинами, которые физически не успевают оказаться в двух местах. Пипер нужен только до звонка. Мой человек на Вильсдруферштрассе прикрывает один выход. У Лоренца есть двое в толпе и сотрудник в диспетчерском пункте. У Клауса под землёй остаётся несколько минут до вывоза.

— Лоренц ведёт её дальше, — говорит Ковальчук. — Ближайшую машину отправляю к прачечной. Вы спускаетесь вниз. Не бегите по лестнице, служащие не предупреждены.

— А вы где?

— Уже еду туда.

Он кладёт трубку. Я согласен с его выбором, но от этого он не становится легче, потому что помочь Биндеру сейчас я никак не могу.

Инге пересекает площадь к торговому дому. Женщина с коробкой идёт по другой стороне путей. Мужчина в шляпе задерживается у газетного автомата, пропускает вагон и снова оказывается сзади. Пипер остаётся возле схемы. Его работа закончена, вот теперь он похож на человека, которого действительно оставили.

Я убираю часы в карман, затем возвращаю на запястье. На столе остаются карандаш, ведомость и пятно газетной краски на платке. Закрывать окно нельзя, передвигать чашку служащей тоже. Я проверяю комнату взглядом, хотя ничего своего, кроме времени, сюда не принёс, и быстро выхожу.

На площадке второго этажа две женщины обсуждают, будет ли в продаже в понедельник сахар. Одна держит папку с билетными ведомостями и ключ от нашей комнаты. Мне приходится пройти мимо обычным шагом.

— Вы уже закончили? — спрашивает она.

— На сегодня да. Двенадцатый задержался.

— Он всегда задерживается возле вокзала.

— Сегодня не возле вокзала.

Женщина ждёт продолжения, но снизу хлопает входная дверь. Я киваю ей и спускаюсь. Если она потом заглянет в ведомость, то найдёт правдивую запись о задержке.

Серый «Вартбург» подходит к тротуару, не останавливаясь полностью. За рулём сидит человек Ковальчука, рядом немец в строительной куртке. Задняя дверь открыта изнутри. Я сажусь боком, машина сразу набирает скорость.

— Пост в сознании? — спрашиваю я.

Немец оборачивается. На воротнике у него цементная пыль, в петлице застряла древесная щепка.

— На несколько секунд приходил. Сказал, что техник показал наряд четыреста семьдесят два. Это правильный номер на сегодня. Потом попросил посмотреть портфель.

— Кто попросил? — не понимаю я.

— Наш сотрудник. Тот передал портфель и ударил, когда пост нагнулся к печати внутри. Не стрелял, только оглушил.

— Коллектор?

— Решётка открыта тем же ключом, который хранится у мастера. Запасной вчера был под печатью.

— Значит, не запасной.

Немец качает головой.

— Или изготовлен заранее. Он знал профиль.

Машина пересекает трамвайные пути на жёлтый сигнал. Водитель не включает сирену. На улицах субботнего утра сирена собрала бы у каждого окна свидетелей и сообщила незнакомцу, сколько времени у него осталось. Мы проходим поворот на набережную, впереди грузовик очень медленно развозит ящики с молоком. Водитель «Вартбурга» дважды даёт короткий сигнал, грузовик прижимается к краю только у следующего перекрёстка.

— Измерительная машина где?

— Подходит по графику, — отвечает немец. — Её не отзывали. Она должна закрыть двор на время вывоза.

— Водитель предупреждён?

— Только о строительных работах. У него обычный путевой лист.

До прачечной остаётся меньше квартала, когда из-под приборной панели раздаётся голос. Радио говорит с помехами, отдельные слова теряются в треске.

— Южный проход чист. Верхний пост на месте. В коллекторе свежая грязь, движение к камере. Майор вошёл со стороны двора.

«Значит, Ковальчук уже там», — немного успокаиваюсь я.

Майор как раз бывший оперативник, хотя давно уже на другой работе.

Водитель нажимает кнопку.

— Машина два, принимаю. До ворот минута.

Ответа нет. Мы сворачиваем во двор заселённого блока. Возле бельевых верёвок женщины разбирают деревянные прищепки, ребёнок толкает перед собой жестяную машинку. Водитель снижает скорость до той, с которой сюда обычно приезжают за жильцом. Только у кирпичного штабеля он снова давит на газ.

Сторож уже открыл створку. Лотта привязана к столбу коротким поводком и рвётся не к машине, а в сторону прачечной. Шерсть на холке поднята, лапы скользят по утоптанной земле. Хозяин контролирует поводок обеими руками.

— Там стреляли, — говорит он, когда мы выходим. — Один раз. Под землей или в трубе, не поймёшь.

— Когда?

— Пока ворота открывал. Минуту назад.

Немец из машины остаётся у двора. Водитель вытаскивает из-под сиденья пистолет и занимает проход между штабелем и заселённым домом. Сторож смотрит на оружие, затем на меня.

— Собаку отпустить?

— Пока держите. Если из люка выйдет свой, она ведь не спросит документы, — решаю я.

Лотта слышит мой голос и на секунду перестаёт тянуть, но сразу снова поворачивается к прачечной. Воздух из служебного люка пахнет влажным кирпичом и чем-то острым, похожим на перегретую изоляцию.

У входа лежит сорванная бумажная пломба. Внутри слышны чьи-то быстрые шаги, потом короткий приказ Ковальчука.

— Соболев, прижмись к стене. Не заходи в свет.

Он появляется из бокового прохода с пистолетом у бедра. За ним идёт человек в рабочем комбинезоне, державший пост в пустой квартире. На рукаве у него кровь, но не его собственная.

— Клаус? — спрашиваю я.

— Из камеры ответил. Пока жив. Нападавший ушёл по кабельному коридору к старой прачечной. Нашёл вторую лестницу, которой нет на новой схеме.

— Она есть на старом плане коллектора, — понимаю я.

— Теперь это знаем и мы.

Ковальчук отдаёт водителю приказ сообщить санитарной машине об огнестрельных ранениях. Человека из квартиры отправляет к северному выходу, немца у ворот оставляет на месте.

— Соболев, со мной до камеры, — говорит Ковальчук. — Биндер может не ответить незнакомому. Дальше без команды не идешь.

«В боевой обстановке мы пока на 'ты», — понимаю я.

Внизу горит одна лампа. Вторая разбита, на полу блестят осколки. Мы идём вдоль стены, обходя кабельные бухты. В темноте впереди кто-то кашляет, Ковальчук поднимает руку, командую остановиться. Кашель повторяется, в нём нет какой-то попытки спрятаться.

За поворотом лежит сотрудник с южного прохода. Он прижимает ладонь к плечу, кровь проступила между пальцами. Пуля прошла навылет и разбила кирпич над трубой. Рядом валяется железный лом.

— Сколько их? — спрашивает Ковальчук.

— Один. В сером комбинезоне. Шёл от коллектора, назвал наряд. Я потребовал вторую половину допуска. Он сразу выстрелил через карман, — шепотом отвечает он.

— Видели, куда он делся?

— К камере. Потом наверх. Я успел ударить по трубе.

Над его головой проходит отопительная магистраль. Три вмятины от лома тянутся вдоль металла. Этот звук мы приняли за работу на стройке, но в пустой квартире его услышал второй пост и тут же спустился. Сигнал купил Клаусу несколько минут и сотруднику возможность не истечь кровью в темноте.

Ковальчук перевязывает плечо индивидуальным пакетом, не отрывая взгляда от коридора. Раненый пытается подняться, майор прижимает его обратно.

— Дойдёте до света сами?

— Дойду.

— Тогда идите. Оружие оставьте мне.

Мы продолжаем идти, пистолет Ковальчук вручает мне. У двери кабельной камеры засов срезан не выстрелом, а тонкой стальной пилой. На полу лежит трёхгранный ключ Биндера. Он успел открыть внутреннюю решётку или собирался закрыть её, когда услышал шаги.

Клаус лежит навзничь возле койки. Лампа под жестяным колпаком качается, свет идёт по стенам, от этого кажется, будто камера медленно поворачивается. Рубашка на груди потемнела. Под ним разлился чай из опрокинутой кружки, смешался с кровью и добрался до папиросной бумаги, которую Клаус прокладывал между листами.

«Пачки документов на ящике нет», — сразу вижу я.

Ковальчук проверяет дверь и дальний угол, только после этого опускается рядом. Я слышу, как он зовёт Биндера по фамилии, сейчас Клаус не отвечает раздражённо. Его глаза открываются не сразу. Взгляд проходит мимо майора, останавливается на моём лице.

— Клаус.

Он пытается вдохнуть глубже. Воздух выходит с тихим свистом.

— Это был Крамер, — говорит он.

Имя почти теряется в шуме трубы.

— Тот, что был в поезде?

— Нет, у Инге в коридоре… — шепчет он и замолкает.

— Видел у Инге? — не понимаю я.

Клаус моргает. Да или просто боль, различить невозможно. Здоровая рука сжимает край моей куртки.

— Наверху… копия.

— Какая копия?

— Пустая. Он поверил…

Пальцы разжимаются, но взгляд остаётся ясным ещё несколько секунд. На следующем вдохе свист становится тише, слова уже не выходят из рта.

«Он умирает», — понимает взрослое сознание.

Ковальчук находит входное отверстие под ключицей, второе ниже лопатки. Прижимает пакет к ране и зовёт по коридору. Наверху отвечают. Санитарная машина ещё в пути, но водитель и сменный мастер несут складные носилки.

Из глубины здания доносится металлический удар. Затем другой, ближе к верхней лестнице. Кто-то там идет, уже не маскируюсь.

Ковальчук смотрит на меня.

— Где ложная копия?

— В старой распределительной, если он использовал прежнюю нумерацию. Над прачечной.

— Вы уверены?

— Нет. Клаус сказал «наверху». На старом плане только одно помещение отмечено сверху как архив кабельных схем, — не время сейчас отвлекаться на Биндера, если не можешь никак помочь.

Ковальчук передаёт пакет водителю, который уже опустился рядом с Биндером. Тот умеет держать повязку и не задаёт вопросов. За ним появляется немецкий фельдшер со стройки, в белом халате поверх свитера. Он ставит на пол коричневый чемоданчик и просит всех, кто не помогает, освободить место.

— Пойдём к северной лестнице, — решает Ковальчук. — Если копия там, Крамер сам выбрал выход. Биндер остаётся не один.

Я поднимаю с пола трёхгранный ключ и кладу на ящик, чтобы его не затоптали. На металле остаётся кровь, чужая или моя с уже порезанного об осколок пальца. Клаус вдруг немного поворачивает голову к звуку. Возможно, узнаёт свой инструмент. Возможно, уже нет.

Мы уходим из камеры до того, как фельдшер разрезает рубашку на груди Клауса.

Кабельный коридор выводит к лестнице, которую строители перестали использовать после переноса щита. На первой площадке валяется кусок свежей изоляции, дальше на ступенях остаются тёмные следы подошв. Крамер, как назвал его Клаус, не пытается их скрыть. Расчёт на спокойный выход для него уже окончательно сорван, поэтому он спешно ищет другие варианты.

Сверху хлопает дверь. Ковальчук поднимается первым, я держусь на три ступени ниже. В узком пролёте второй пистолет мешает больше, чем помогает.

За дверью находится распределительная. Шкафы сняты, на стене остались светлые прямоугольники и чёрные подписи монтажников. Возле окна стоит металлический стол. На нём раскрыта серая папка, несколько листов брошены на пол.

Ковальчук касается верхнего листа рукой и переворачивает. Это копия заводской спецификации двухлетней давности. За ней идёт перечень кабельных вводов без адресов и фамилий. Бумаги похожи на те, ради которых можно убить, пока не прочтёшь дальше первой страницы.

Биндер не мог знать, когда за ним придут. Значит, ложную пачку приготовил раньше, ещё когда прятал настоящую. Своей последней возможностью поторговаться он распорядился до первого выстрела. Дальше уже пришлось говорить.

— Забрал не это, — говорю я.

— В камере лежала основная пачка?

— Вчера лежала на ящике. Между листами была папиросная бумага, — вспоминаю я.

— На полу она есть.

Ковальчук не задаёт вопроса, который всё равно ничего не вернёт. Сквозь стену проходит тяжёлый гул. Во двор входит измерительная машина. Двигатель работает на низких оборотах, затем водитель дважды нажимает на клаксон, требуя освободить проезд.

На моих часах одиннадцать пятнадцать.

Машина пришла ровно в тот момент, который знали мы, заводской диспетчер и Крамер. Её появление входило в его расчёт. В сером комбинезоне с допуском в кармане он мог бы сейчас выйти вместе с двумя проверенными людьми, пока водитель разворачивается в тесном дворе. Лицо запомнили бы хуже, чем номер машины.

В коридоре справа вдруг скрипит доска. Ковальчук отталкивает меня в дверной проём. Выстрел выбивает из стены известковую крошку и звоном уходит по пустым помещениям.

Человек в сером комбинезоне пересекает дальний проём. Я вижу коротко остриженный затылок, правое плечо и поворот головы перед лестницей.

— Крамер! — кричу я.

Человек резко оборачивается, прячась за дверь.

Лицо узкое, загорелое явно не по саксонской весне, но есть седина на висках, на правой щеке старый белый след. Он не удивляется моему появлению, просто поднимает руку.

Я вижу ствол и тут же падаю за мешки.

Хлопок раздается негромкий, почти домашний. Цемент над головой вздыхает белой пылью. Я стреляю в ответ, не высовываясь полностью. Не попадаю, но человек уходит с линии, по лестнице сразу стучат ботинки.

Ковальчук стреляет один раз. Пуля попадает в дверную коробку возле руки Крамера. Ответный выстрел проходит выше. Крамер стреляет на ходу и не задерживается ради второго выстрела.

Мы выходим в коридор. Ковальчук показывает мне левую лестницу, сам берёт прямой проход. По старой схеме оба пути сходятся в прачечной. На новой левый пролёт обрывается у незаконченной стены, но проём для труб должен остаться.

Я не разгоняюсь. Пол покрыт цементной пылью, поверх неё тянутся кабели и деревянные рейки. Память знает, куда ведёт лестница, но ступени принимает тело Соболева, поэтому правое плечо напоминает о себе на каждом повороте.

За стеной женщина в прачечной требует назвать фамилию. Голос фрау Шольц узнаётся раньше слов.

— Кто вас прислал? Я спрашиваю в последний раз.

— Отойдите, — глухо отвечает мужчина.

— Сначала запишу вашу фамилию, — настаивает она.

В её мире человек возле прачечной обязан либо привезти двигатели, либо знать того, кто снова их не привёз. Четыре дня фрау Шольц добивается одной фамилии и ни за что не отступит перед серым комбинезоном.

Раздаётся удар, затем женский крик. Я протискиваюсь между трубами и оказываюсь в помещении прачечной. Фрау Шольц сидит на полу возле своего табурета. Из головы у неё идёт кровь, график стирок разорван, значит, ударил рукоятью. Крамер уже у наружной двери, выглядывает наружу, потом снова смотрит назад. Под комбинезоном топорщится пачка, стянутая ремнём. Пистолет он держит низко, прикрывая его полой куртки.

Фрау Шольц осталась между мной и Крамером, закрывает мне его до пояса.

— Ложитесь! — кричу я.

Фрау Шольц валится за бетонное основание. Крамер стреляет в мою сторону, даже не целясь. Пуля бьёт в белую плитку, осколок режет мне щёку.

Я отвечаю, когда он уже почти скрывается за дверью. Выстрел уходит в металлическую стойку. За ней двор и люди, второй раз я не стреляю.

Снаружи водитель измерительной машины захлопывает заднюю дверь и сдаёт назад, уводя бригаду из-под огня. Кузов в тесном дворе разворачивается поперёк прохода. Двое его спутников прижались к стене.

Немец, оставленный во дворе, появляется из-за кабины и поднимает пистолет. Крамер стреляет первым, пуля разбивает боковое зеркало. Немец уходит за переднее колесо. Между ним и Крамером остаются двое людей измерительной бригады, ответить он не может.

Я стрелять тоже не могу, потому что между нами много гражданских людей.

Крамер резко меняет направление отхода и идёт к воротам заселённого блока. Он больше не изображает техника. Левой рукой придерживает пачку под одеждой, правой ведёт пистолетом по сторонам, заставляя людей отступить. На втором этаже женщина резко захлопывает форточку. Во дворе плачет ребёнок, которого мать успела унести за бельевые простыни.

Сторож тянет створку ворот на себя. Он не слышал приказа, не знает фамилии Крамера и не имеет оружия. Просто увидел чужого человека с пистолетом и решил закрыть единственный выход, за который отвечает.

— Открой, — говорит Крамер.

Сторож продолжает тянуть. Лотта бьётся рядом на поводке, ошейник режет ей шерсть.

Крамер стреляет в землю возле его ноги. Кирпичная крошка летит в сапоги. Сторож выпускает створку, но не отходит. Одной рукой он находит карабин поводка.

— Фас! — кричит он.

Лотта уходит вперёд так резко, что цепь ударяет по столбу. Крамер успевает повернуть пистолет, однако собака прыгает не на руку, а сбоку, цепляется зубами за полу комбинезона и разворачивает его всем телом. Выстрел уходит в ворота. Пачка под курткой съезжает, но остаётся на ремне.

Ковальчук появляется в двери прачечной. Он терпеливо ждёт, пока сторож увидит его и упадёт за будку, линия освободится, затем точно стреляет. Крамер дёргается, прижимает локоть к правому боку. На серой ткани проступает тёмное пятно. Но ликвидатор не сдается, рана оказывается не смертельная, следующей парой выстрелов он загоняет Ковальчука за дверь.

«Не стал его убивать сразу, нам нужен живой ликвидатор. Раненый он не должен никуда деться», — сразу понимаю я смысл одиночного выстрела майора.

Сам Крамер бьёт Лотту рукоятью, потом ногой. Собака не отпускает сразу, ткань рвётся от кармана до нижнего шва. Вместе с лоскутом на землю падает что-то тёмное, размером с ладонь. Сторож подхватывает поводок и оттаскивает Лотту прежде, чем Крамер успевает выстрелить снова.

За воротами тормозит легковой автомобиль. Я вижу только синюю крышу между створками. Стрелять просто в сторону улицы мы не можем. Крамер выпрыгивает через ворота, проходит последние шаги боком, заскакивает в машину через заднюю дверь. Водитель трогается до того, как ноги оказываются внутри.