Вернувшись в Дрезден, я иду в представительство, где через Одинцова отправляю телеграмму Тане, жене Соболева.

Пишу крупно, как всегда требуют на почте.

«КОМАНДИРОВКА ПРОДЛЕНА ЗДОРОВ НЕ БЕСПОКОЙСЯ АНДРЕЙ».

Слова занимают одну строку и часть второй. Людмила после «не беспокойся» начинала беспокоиться всерьёз. Таню я знаю по письму, фотографии и тому, как о ней говорили другие. Она, возможно, реагирует иначе, однако эта мысль выглядит разумной ровно до тех пор, пока я не представляю телеграмму у неё в руках.

Я добавляю «ПОДАРОК КУПИЛ», но замечаю, что получается заметно глупее. Будто платок объясняет продлённую командировку, а правильный муж непременно должен приложить к молчанию какую-то дорогую вещь. После двух зачёркнутых слов на бланке остаётся слишком много следов для короткого семейного сообщения.

Одинцов вытаскивает испорченный бланк из-под моей руки, но читает с интересом только зачёркнутое.

— Подарок всё-таки купили? — потом спрашивает он.

— Купил.

— Тогда лучше не пишите, — говорит Одинцов.

— Почему?

— Не знаю. Но после таких телеграмм жёны обычно звонят сюда и спрашивают, что случилось с ее мужем, — теперь Одинцов улыбается.

Я беру новый бланк и снова пишу первый вариант. Одинцов возвращает испорченный лист к краю стола и не советует, что ещё добавить. Он просто проверяет адрес, считает слова и ставит штамп.

— До Москвы доберется завтра к обеду, если линия не задержит.

— Как там мой билет?

— Сдал. За самолёт удержали комиссию. Новый пока не оформляю, ведь никакого распоряжения нет, — спокойно отчитывается он мне.

Он говорит о моём возвращении так же, как о любом другом перемещении сотрудников. В его кабинете люди уезжают позже, чем обещали семье, и раньше, чем успели закончить работу. Для каждого это отдельный разговор дома, для журнала только одна исправленная дата.

— Таня обычно получает телеграммы на этот адрес? — вдруг решаю спросить я.

Одинцов отрывается от журнала и с удивлением смотрит на меня.

— Другого в личном деле нет. Хотите дать служебный?

— Нет, хватит одного.

Забирая квитанцию, я понимаю, что вопрос прозвучал странно, но Одинцов уже вернулся к своим бумагам. Соболев мог прежде отправлять телеграммы через представительство и никогда не уточнять очевидного, а мог не отправлять вовсе. Память, которой я пользуюсь, умеет вовремя подсказать номер подшипника, но упорно молчит, когда нужно обратиться к жене.

После чего еду на работу и старательно тружусь до конца смены.

Утром «Заксенверк» все так же занят первомайским полотнищем. Ветер перевернул два последних слова, поэтому теперь лозунг правильно читается только из окон административного корпуса. Берендт требует снять всё и начать заново вешать плакат. Дима предлагает оставить, поскольку руководство фабрики наконец-то получило обращение, предназначенное лично ему.

— Николаич, нас в Йоханнштадте ждут, — говорит он, заталкивая приборы в деревянный ящик. — Прачечная все еще без двигателей, зато испытания для них уже поставили в план. Будем испытывать отсутствие двигателей под полной нагрузкой.

— Отсутствие обязательно выдержит испытание! — уверен я.

— Я так и написал. Но Берендт зачеркнул, совсем немец шуток не понимает, — жалуется Дима.

Заводской грузовичок стоит у ворот вместе с машинами снабжения. Пока охранник сверяет накладную на кабель, фрау Хенниг в соседнем окошке разбирается с пропусками. Перед ней лежат пачки белых, жёлтых и красных бланков. Водитель цементовоза возвращает белый пропуск, хотя в журнале у него записан красный. Фрау Хенниг зовёт мастера смены, тот не отрывается от телефона.

— Восемнадцатый у кого? — спрашивает она.

— Вчера был у Рихтера, — подумав, вспоминает он.

— Рихтер сдал девятнадцатый, — проверяет свои записи фрау Хенниг.

— Значит, перепутали при выдаче. Запиши до понедельника, там разберемся.

Я запоминаю эти слова на всякий случай.

Водитель за нашей спиной начинает сигналить. Охранник машет ему рукой, потом ставит штамп на накладной Димы и поднимает шлагбаум. На столе у фрау Хенниг звонит телефон, рядом разворачивается пакет с недоеденной булочкой. Дальше её голоса я не слышу.

Новая прачечная занимает первый этаж между двумя подъездами. В помещении уже стоят бетонные основания под стиральные машины, на стенах блестит белая плитка, из пола выходят трубы с красными бирками. Двигатели из Лейпцига задержались, но жильцы уже успели повесить на дверь рукописный график будущих стирок. Понедельник поделён между первым и вторым подъездом. За субботу идёт спор тремя почерками, причём последний участник просто обвёл весь день и написал свою фамилию крупнее остальных.

В СССР общих прачечных в хрущевках не было, зато в каждой квартире туалет и ванная имелись свои. Но в этом проекте немцы поступают иначе, здесь на блок из четырех квартир два общих туалета и две душевые, поэтому размещают дополнительно прачечные.

Настойчивая фрау Шольц из квартиры сорок семь тут же ловит Берендта возле входа.

— Когда наконец откроют прачечную?

— Когда придут двигатели, — отвечает он.

— А когда они придут? — не отступает фрау Шульц.

— Их обещали во вторник, — тихо бормочет Берендт.

— В прошлый раз вы говорили про четверг, — тут же напоминают ему прошлое обещание.

— В прошлый раз обещали в четверг, поставка двигателей не от нас зависит, — пытается избежать ответственности за совсем чужие проблемы Берендт.

Фрау Шольц смотрит на него с сожалением, какое обычно оставляют тяжёлому, но уже установленному диагнозу.

— У меня две дочери, муж и свекровь. Ваш календарь может подождать, мое чистое бельё не может, — авторитетно заявляет она.

Когда она уходит к соседкам обсудить данный вопрос, Берендт снимает кепку и проводит ладонью по волосам.

— В Лейпциге тоже есть женщины с бельём, — говорит он Диме. — Наверное, поэтому двигатели не выпускают.

Несмотря на отсутствующие двигатели, работа у нас получается самая настоящая. В шкафу перепутаны две маркировки, на третьем вводе плохо затянута гайка, поэтому линию приходится отключить. Берендт ворчит на лишние хлопоты без двигателей, пока сам не находит под шайбой обрывок изоляции. Дима уходит за новым наконечником. Над нами двигают мебель, по трубам ударяет вода, в подвале пахнет влажной штукатуркой и горячей канифолью.

Схема, оставленная монтажниками, не совпадает с тем, что мы видим в шкафу. Дима отправляется в строительную контору и возвращается с молодой чертёжницей в синем халате. Она несёт свёрнутый лист под мышкой и с порога предупреждает, что отдаст его только под расписку.

— В прошлый раз старый план взяли на один день, — говорит она. — Уже три дня ищем.

— Кто взял? — спрашивает Берендт.

— Из транспортной конторы. Для согласования проезда тяжёлой машины. В карточке есть письмо.

— Мне нужен только новый ввод, а не история всего города, — ворчит мастер.

— Тогда новый план получите, когда все-таки распишетесь, — заявляет девушка.

Она раскатывает лист на бетонном основании. На действующей схеме кабельный коллектор идёт от служебной камеры до поперечной стены, за которой оставлено белое поле. Старые линии сюда не перенесли. Чертёжница прижимает угол моей рулеткой и показывает номер кабеля, который монтажники прочли неверно.

— За стеной что было раньше? — спрашиваю я.

— Дренаж к реке. После строительства набережной его закрыли. В акте сорок шестого года должна быть отметка.

— А где сам акт сорок шестого года? — спрашиваю я.

— Вместе со старым планом выдан транспортной конторе, — отвечает чертежница.

Берендт уже требует вернуть ему прежнюю линию питания. Чертёжница говорит, что не обязана помнить все довоенные трубы Дрездена, особенно если ими никто не пользуется. Потом замечает у Димы карандаш, забирает его и исправляет номер кабеля прямо на нашей копии.

Через час появляется Ковальчук в сером плаще, с удостоверением советского представительства. Для Берендта он человек, проверяющий сроки поставки, для сторожа ещё одна подпись в журнале. Дима принимает его за начальство, приехавшее лично увидеть отсутствие двигателей, поэтому предлагает показать пустые основания.

Я объясняю майору работу шкафа и только потом веду к коллектору. Чертёжница идёт следом, не доверяя свой лист чужим людям. На вопрос Ковальчука она перечисляет дверь прачечной, служебный люк и коллектор, потом показывает кирпичную закладку на месте старого прохода к реке.

Ковальчук записывает номер письма и звонит из конторы у ворот. В транспортном отделе находят запись о выдаче, но человека, забравшего папку на согласование, нет на месте. План обещают вернуть в понедельник вместе с копией акта.

— Нам нужна хотя бы отметка о закладке, — говорит Ковальчук.

— В понедельник, товарищ, — отвечает ему женский голос так громко, что слышу даже я. — Архив закрывается в двенадцать, а хранитель сегодня на похоронах. Если ваша тяжёлая машина не собирается ехать сквозь стену, то точно подождёт.

Майор записывает фамилию собеседницы и время разговора. По документам папка находится там, куда её выдали. Архив закрывается в пятницу раньше обычного. Чертёжница тем временем требует отдельную расписку за копию.

В коллекторе Ковальчук простукивает кладку со старым, но целым раствором, проверяет боковые ниши и просит чертёжницу вспомнить, где проходил дренаж. Она показывает направление к набережной, потом сдвигает линию на полметра.

— Я была здесь один раз, — говорит она. — Нас привели со строительного училища. В темноте всё казалось шире.

Майор не требует от неё точности, которой нет. На своей схеме он отмечает весь участок вдоль стены, а не одну точку.

— Здесь будет человек, — говорит он мне уже по-русски. — Не у самой кладки. От выступа видны лестница и камера. Второй пост в пустой квартире над прачечной. Двор держит машина. Сторожа предупредим про измерительный выезд.

— Если старый дренаж обходит стену?

— Наружный подход со стороны набережной проверят сегодня. На время вывоза там будет резерв. Все подземелье целиком мы за сутки не перестроим точно.

Не пытаясь успокоить ни меня, ни себя, он распределяет людей только по тому, что удалось установить.

Служебный люк виден из сторожевой будки. Подвальное окно слишком узко для взрослого человека. Один комплект ключей от прачечной Ковальчук передаёт внутреннему посту, второй сторожу, третий велит опечатать в конторе.

Потом он десять минут разговаривает со сторожем о машине. Тот радуется официальному объяснению завтрашнего визита и обещает держать Лотту возле будки.

— Она и так от меня не отходит, — говорит он.

В эту минуту по двору под порывом ветра катится пустая жестянка. Лотта срывается с места, догоняет её у грузовика и ложится на живот, пытаясь достать добычу лапой.

— До первой жестянки точно не отходит, — говорит Ковальчук.

Сторож свистит. Лотта поворачивает голову, убеждается, что хозяин никуда не делся, и возвращается к ловле жестянки.

— Если держать на поводке, она обижается, — говорит он про свою любимицу.

— Завтра придётся пережить поводок, — сообщает ему майор.

Сторож переводит взгляд с Ковальчука на собаку, потом кивает за двоих.

К половине второго Ковальчук заканчивает с известными подходами и уезжает в представительство. Я остаюсь с Берендтом измерять сопротивление заземления. Фрау Шольц возвращается с табуретом, ставит его возле двери и садится ждать ответа из Лейпцига, а соседка приносит ей кружку с горячим бульоном. К трём часам Берендт сдаётся и сам звонит на завод. Разговор ведёт громко, с перечислением фамилий и дат. Когда он кладёт трубку, фрау Шольц знает только то, что двигатели уже погрузили, но выглядит уже довольнее.

— Кто обещал? — спрашивает она.

Берендт называет фамилию.

— Повторите.

Она достаёт из кармана сложенный график стирок и записывает фамилию на обороте.

— Двигатели от неё быстрее не поедут, — говорит Берендт.

— А я не про двигатели спрашивала, — парирует фрау Шульц.

Табурет она сразу оставляет у двери. В понедельник она уже знает, с кого начинать разговор.

До вечера от наблюдения у стройки пришло обычное оповещение: Биндер на месте, Лотта дважды подходила к решётке, старый вход в ливневую галерею нашли. Кирпичная кладка там действительно оказалась новой, но один нижний ряд держался без раствора. Ковальчук велел разобрать и сложить заново. Привлекли местных рабочих и быстро сделали. После этого он поставил у входа человека, сказал, что последнего свободного.

После работы мне велят обязательно быть на виду в нашем сообществе. В Доме культуры показывают первую часть «Освобождения». Киномеханик дважды останавливает ленту, сначала плёнку зажевало, потом кто-то из заднего ряда требует вернуть танковую атаку, потому что «самое интересное пропустили из-за вызывающего кашля Бортника». Бортник клянётся, что кашлял исторически достоверно. Нина сидит рядом с Аникиным, в темноте их локти лежат на одном подлокотнике, но пока ни один не решается признать его общим.

После кино Маргарита кормит всех пирогом, но Вайс уже не приходит.

«Основное он увидел, теперь ему нужно использовать увиденное», — понимаю я.

Одинцов говорит, что Генрих Оттович уехал по торговым делам в Лейпциг, произносит это ровно тем равнодушным голосом, каким сообщает расписание поездов. Я спрашиваю, вернётся ли он к Первому мая, Одинцов поправляет манжету.

— Такие люди всегда возвращаются к нужному дню, — довольно расплывчато отвечает мне.

Наружка исчезла ещё в четверг. Ни коричневого пальто Пипера, ни «Вартбурга», ни человека у киоска. Ковальчука подобная пустота беспокоит не меньше моего.

— Если никого не видите, — говорит он вечером по телефону, — не делайте из этого хороших новостей.

— Я и из плохих их редко делаю, — удивляюсь я.

— Вот и не развивайте свой талант дальше, — не удерживается он от того, чтобы еще раз не напомнить.

Пятничный вечер проходит в пансионе, где фрау Кемпе успела переставить тазы. Вода теперь падает реже, зато с большей высоты. Сосед снизу слушает хоккей и каждый советскую шайбу встречает громким ударом ладони по столу. Стучит он довольно часто. После третьего хозяйка стучит ему в стену и напоминает, что победа социалистической хоккейной команды над капиталистической не освобождает никого от соблюдений правил дома.

Я пытаюсь читать заводской отчёт, но цифры расползаются, возвращаются на место и всякий раз собираются в три отметки, одиннадцать, одиннадцать пятнадцать и одиннадцать двадцать. Между киоском на площади и служебным люком нет прямой связи, на бумаге они разведены правильно. В голове один отсчёт цепляется за другой, я уже мысленно переставляю машину пораньше, хотя утром согласился этого не делать.

Ровно в десять телефонным звонком отчёт прерывает Ковальчук.

— Набор подтвердили. Утром проверим строку. В семь тридцать машина будет у пансиона.

— Биндер?

— На месте. Посты сменились в двадцать один ноль-ноль. Ничего необычного.

— С набережной подход посмотрели?

— Два старых колодца засыпаны, третий выходит в действующий водосток и с камерой не соединяется. На время вывоза там будет человек.

— Старый план?

— В понедельник. Запись о выдаче есть, кладка цела. Коллектор закрываем живым постом.

Потом он напоминает:

— Одиннадцать двадцать, Соболев. Что бы вы ни увидели на площади

— Помню.

— Завтра этого мало — просто помнить. Нужно обязательно выполнить, — приказывает Ковальчук.

Моя рука задевает листы, тогда отчёт с шорохом съезжает со стола.

— Вы всё ещё читаете заводской отчёт? — спрашивает Ковальчук.

— Пытаюсь.

— Закройте и ложитесь. До утра цифры не изменятся.

— Постараюсь.

— Вот это слово завтра не употребляйте, — иногда майор становится невыносимым.

После короткого щелчка в трубке за стеной заканчивается хоккей, потом идут новости. Водяная капля в тазу попадает между словами диктора. Я снимаю часы и кладу на тумбочку, но через несколько минут снова надеваю. Без них время не исчезает, только приходится угадывать его по чужим звукам.

Долго не могу уснуть, но под утро я всё-таки засыпаю и просыпаюсь от трёх ровных ударов. Несколько секунд ищу глазами служебный люк, пока четвёртая капля не падает в таз за стеной. До будильника остаётся двенадцать минут, поэтому ложиться снова уже вообще незачем.

Газету привозят в шесть двадцать восемь. Ковальчук получает первый экземпляр прямо из типографской пачки. В половине восьмого он кладёт его передо мной на заднее сиденье, не разворачивая полностью.

Объявление напечатано без ошибки и стоит в разделе фототоваров между проявочным бачком и экспонометром. Наборщик сохранил кавычки, точку и два слова о торге. Остальная полоса занята мебелью, детскими вещами, книгами и велосипедом, который хозяин готов обменять на баян.

Я читаю один раз и складываю газету. Три дня назад другой короткой строкой мы сообщили, что пропавший из-под наблюдения западной спецслужбы очень важный для нее покойник все еще жив. Теперь оживший покойник назначает срочную встречу по непредвиденным обстоятельствам.

— Биндер назначал ее три раза. Два раза приходила Инге, один раз незнакомый мужчина в очках, тридцати лет, — напоминаю я майору.

— Лоренц получил время, — говорит Ковальчук. — Пипер будет видимым постом у остановки. Двое немцев работают в толпе, ещё один в диспетчерском пункте. Наш человек держит Вильсдруферштрассе. Вы будете в комнате над аптекой, второе окно слева.

— А вы?

— До десяти пятидесяти в служебной комнате на Фетшерштрассе. Оттуда есть телефон и семь минут до стройки. Потом еду к Биндеру, связь только условными сообщениями.

Он сверяет часы с приборной панелью и обнаруживает, что машинные отстают на полторы минуты. Ковальчук стучит пальцем по стеклу, будто механизм способен устыдиться и правильно выставиться, затем переводит их по своим.

— Встреча в одиннадцать. Машина входит во двор в одиннадцать пятнадцать. Биндер уезжает в одиннадцать двадцать. Не округляйте, — советует мне он.

У мясной лавки очередь уже заняла половину тротуара. Одна женщина с хозяйственной сумкой сходит на мостовую, пропуская навстречу мужчину со связкой деревянных реек, Ковальчуку приходится притормозить. Следом за мужчиной идёт мальчик и старается наступать только на светлые камни. Из открытого окна парикмахерской вместе с паром тянет горячей водой и одеколоном. На остановках люди держат газеты с нашим объявлением, но почти все читают спорт или сводку о весенних работах.

Ковальчук высаживает меня за два квартала от площади.

На Постплац ветер гуляет свободно, треплет афиши у драматического театра, гоняет обёртки вдоль рельсов и путается в проводах над трамваями. За площадью темнеет Цвингер, напротив, над зданием химического предприятия, висит знак с цветной молекулой — точно огромная модель из школьного кабинета.

Комната над аптекой принадлежит городскому транспортному управлению. Здесь стоят два стола, шкаф с маршрутными схемами и фикус, повёрнутый к окну лысой стороной. Служащую отправили проверять билетные ведомости в соседнем здании. Она оставила в кружке чай, на блюдце ложку и записку с просьбой не поливать растение, поскольку его уже полили в пятницу.

Серый «Вартбург» нашего человека стоит пока в переулке. Ещё двоих я не вижу и не должен видеть.

Киоскёрша выставляет сигареты, спорит с молочницей из-за тележки и дважды поправляет плакат лотереи. На скамейке старик кормит голубей хлебом, который, судя по их недоверию, старше их самих. Две школьницы переписывают друг у друга домашнее задание, используя урну вместо стола. Площадь занята своими делами. В ней и предстоит мне заметить чужое внимание на уже знакомых лицах.

Из второго окна виден газетный киоск, часть остановки и вход в почтамт. На площади сходятся трамваи, люди меняют маршруты на ходу, перебегают через пути, останавливаются посреди дороги, когда вспоминают о забытом списке покупок. Киоскёр раскладывает новые пачки. Он быстро отделяет свежие номера от вчерашних и ни разу не смотрит на пальцы.

Телефон проверен, шторы оставлены так, как висели. На столе лежат мои часы, карандаш и настоящая ведомость трамвайных задержек. Если войдёт случайный служащий, я должен объяснить, что сверяю движение для советской делегации. За пятницу двенадцатый маршрут опоздал шесть раз, один раз из-за плохо закрывшейся двери, остальные причины диспетчер записал неразборчиво. Насколько я могу прочитать их в ведомости.

До десяти тридцати площадь не предлагает ничего, что хотелось бы запомнить. Женщина возвращает продавцу газету, полученную без приложения. Два солдата спорят, кто должен идти за сигаретами. Пожилой мужчина дважды обходит киоск и наконец покупает журнал для садоводов, пока за почтамтом разгружают мешки.

Скрытых людей Лоренца я пока не нахожу. Один мужчина у цветочного лотка подходит по возрасту, но через минуту встречает жену и получает от неё свёрток с детской рубашкой. Девушка возле почтового ящика третий раз смотрит на часы, потом срывается с места к прибывшему трамваю. Когда каждый ожидающий кажется наблюдателем, поэтому работа уже начинает походить на плохой сон после короткой ночи.

В десять сорок пять звонит телефон.

— Проверка связи, — говорит Ковальчук.

— Слышу.

— На стройке без изменений. Измерительная машина вышла из заводского бокса по графику. Водитель отметился у диспетчера. Биндеру назвали время.

— Как принял?

— Спросил, можно ли взять все инструменты. Разрешили одну сумку.

Клаусу предстоит третий раз за неделю менять убежище, а его все равно беспокоит хороший трёхгранный ключ. Я почти улыбаюсь, но взгляд возвращается к киоску. Возможно, так проще думать о нём живым, с инструментами, обидой и привычкой проверять засов дважды.

— Следующий звонок только при изменении, — говорит Ковальчук. — В десять пятьдесят пять начинаем.

Когда трубка умолкает, я кладу её на рычаг и замечаю на пальцах газетную краску. Утром взялся за нужную полосу, хотя мог держать экземпляр за чистый край.

Такой след оставался на руках у архивистов из моей прежней жизни. К концу дня они вытирали пальцы дешёвым одеколоном и шутили, что чужие тайны плохо отмываются. Один из них когда-то принёс мне папку по Дрездену и сказал, что в ней нечего ловить, ведь всё уже давно случилось. Я всё равно унёс её к себе и до ночи перечитывал протоколы.

Я вытираю пальцы носовым платком Соболева, но пятно только размазывается по ткани. За окном одновременно подъезжают два трамвая. Из первого выходит группа школьников с учительницей, из второго женщины с хозяйственными сумками и пожилой мужчина, прижимающий к груди коробку с тортом.

На часах десять пятьдесят две.

Без семи одиннадцать из подъезда у театра выходит женщина в сером плаще.

Это Инге, она все-таки пришла. Но до этого момента ее было не видно, наверно, зашла в театр с другой стороны и сама изучала площадь через окно.

«Даже туда носит дефицит, который бывает у нее в отделе. Поэтому свободно заходит и выходит, как на вечеринку к Маргарите Тихоновне, — сразу понимаю я. — Договорилась сегодня с утра навестить знакомых в театре, что-нибудь продала, как делает обычно. Очень ловкий ход, из театра открывается вся площадь, если занять правильную позицию».

Инге не направляется сразу к киоску. Сначала задерживается у театральной афиши, поправляет перчатку, смотрит движение трамваев на площади. За это время успевает снять площадь целиком — окна, остановки, машины, лица.

Потом присоединяется к густой толпе, вышедшей из трамвая и куда-то мгновенно исчезает из поля зрения.

«Сделала первую проверку с выходом и запомнила людей на площади. Теперь поднимется еще куда-то посмотреть или просто подождет немного?» — понимаю я.

Пипер появляется в десять пятьдесят пять. Коричневое пальто легко узнать даже сверху. Он покупает сигареты, хотя при мне не курил ни разу, потом выбирает место возле маршрутной схемы. Стоит слишком открыто для настоящей наружки. Инге должна заметить его, если придёт со стороны Прагерштрассе, и тогда решить, что заметила главное.

Инге вдруг появляется в виду возле почтамта. Она не выходит откуда-то, а отделяется от потока, который до этого скрывал её от окна. Светлый плащ застёгнут, тёмная сумка висит на коротком ремне, волосы убраны под серую косынку. На руках тонкие перчатки, те самые, которые в магазине она советовала женщинам с хорошим пальто и плохой привычкой торопиться.

Инге не идёт к киоску, останавливается у маршрутной схемы в нескольких шагах от Пипера и поднимает голову, будто выбирает трамвай. Пипер не шевелится, телефон рядом со мной молчит. До условленного начала ещё три минуты.

Клауса все равно нет на месте.

Нет и человека с газетой в левой руке, который должен его встретить. Мы не собираемся убеждать Инге, что Биндер чудесным образом сменил лицо. Нам нужно увидеть, кто ещё заметит его отсутствие.