Западногерманская марка скоро поедет через ночной Дрезден в сложенном магазинном чеке.

Ковальчук держит свёрток двумя пальцами за самый край. Бумага успела пропитаться табаком от квартиры Бортников и немного размокла у меня в кармане, однако название магазина и время покупки ещё можно разобрать.

Серый «Москвич» с погашенными фарами стоит в переулке за почтамтом, двигатель работает неровно. За лобовым стеклом трамваи пересекают площадь, звенят на стрелках и расходятся по улицам. Последние посетители выходят из кинотеатра, дворник уже собирает у входа программки. Город ещё не лёг, просто закончился тот час, когда порядочный человек легко способен объяснить, зачем оказался на улице.

— Чек ваш? — интересуется Ковальчук.

— За платок, — приходится признаваться. — Лучше мне его вернуть.

— Какой платок? — Ковальчук еще ничего не знает про мой поход в «Эксквизит».

— Женский, серо-голубой. Куплен сегодня в «Эксквизите». Продавала Инге, — один несвоевременный вопрос тянет за собой лишние объяснения.

— Жене? — понимает майор.

— Да.

— Сами выбирали?

— Две женщины помогали. Инге и еще одна клиентка, — вздыхаю я.

— Тогда, если не понравится, виноватых будет трое, — резюмирует Ковальчук.

Ковальчук перестаёт рассматривать бумагу и смотрит на меня. Я слишком подробно отвечаю на простой вопрос, но после вечера у Бортников простых подробностей у нас почти не осталось. Майор достаёт из бардачка плоскую коробку из-под фотоплёнки. Свёрток помещается туда вместе с пеплом, прилипшим к сгибу. Крышку он оборачивает узкой полоской бумаги и расписывается поперёк стыка.

— Вайс после квартиры куда ушёл?

— Не знаю. Я за ним не пошёл, — пожимаю я плечами.

— Сами решили? — не верит мне Ковальчук.

— Гурьев запретил.

— Тогда запишем старшему лейтенанту первый разумный поступок за вечер, — удовлетворенно замечает майор.

Он убирает коробку во внутренний карман плаща и трогается. На переднем сиденье лежит папка, из неё выступает угол схемы Постплац.

«Значит, пока я играю вторую партию и делаю вид, будто думаю о козырях, здесь уже считают людей, окна и трамвайные пути», — становится понятно мне.

Ковальчук ведёт машину одной рукой, вторую иногда прижимает к правому боку, особенно на булыжнике. Пока он уверяет всех, что язва не мешает службе. Служба, насколько я вижу, его мнения пока не спрашивала.

— Полковник ждёт доклад к семи, — говорит он. — До этого мне нужен порядок «Крокуса». Текст, срок выхода, место, проверка при встрече и действия связного, если Биндера не окажется на площади.

— Это достоверно знает только Биндер, — напоминаю я. — Там может быть много оговоренных моментов, про которые мы еще не в курсе.

— Поэтому мы едем к нему. Вниз пойдёте один. Нашу охрану он пока переносит хуже вас. Вещи долго не хотел принимать и к люку не подходил, — рассказывает мне Ковальчук, как его люди спустили в подвал под прачечной раскладушку, одеяло и ящик сухого пайка с газовой плиткой.

— Сколько у меня времени?

— Двадцать минут.

— Он за двадцать минут только объяснит, почему торопиться нельзя, — сомневаюсь я.

— Не обсуждайте с ним сразу всю прожитую жизнь. Вам нужна только ее половина, — иронично советует Ковальчук.

К Йоханнштадту мы подъезжаем с набережной. Машина остаётся у закрытой мастерской по ремонту обуви. В витрине выставлены один женский сапог, подошва и картонная табличка, обещающая любую срочную работу всего за три дня. Ковальчук уходит первым, я жду возле остановки, пропускаю пустой вагон и пересекаю двор с другой стороны.

В заселённом блоке ещё горят окна. Молодая женщина снимает с балкона пелёнки, мужчина этажом выше держит радиоприёмник у открытой форточки и медленно поворачивает ручку настройки. Музыка появляется на несколько секунд, потом её снова съедает треск. Возле штабеля панелей сторож решает шахматную задачу в старой газете. Лотта лежит у его ног, но голову поднимает раньше хозяина. Узнав меня, один раз стучит хвостом по земле и снова кладёт морду на лапы.

Людей Ковальчука я не вижу, но за последние дни успел убедиться, что это приносит больше спокойствия, чем видимое присутствие трёх незаметных, о которых тебя заранее предупредили.

У служебного люка трижды громко царапаю ногтем по металлу. Ответ приходит не сразу. Сначала слышится движение засова, потом всё снова затихает. Клаус ждёт почти минуту и только после этого открывает, я тут же спускаюсь вниз.

В ночь с четверга на пятницу в кабельной камере пахнет сырым бетоном, мастикой и нагретой жестью фонаря. За эти дни запах не изменился, но сам Клаус изменился заметно.

Он уже не вскидывается на каждый звук над головой и не обнимает сумку во сне. Уже приготовился морально, что окажется в руках комитета и потом неизбежно МГБ, уже меньше боится будущего суда и расследования. На бухте провода теперь сидит человек, который успел примерить к себе несколько разных смертей и судеб, поэтому хочет знать, какую из них ему предлагают на этот раз.

В кабельной камере стало заметно теснее после того, как здесь появились складная койка, термос, две армейские кружки, аптечка, плитка и ящик с сухим пайком. На стене горит лампа под жестяным колпаком. Биндер всё равно держит рядом фонарик. Человеку дали свет, чистую перевязку и вооружённую охрану, но рука продолжает искать то, с чем можно уйти в темноту.

— Они сейчас снаружи?

— Да.

— Сколько их здесь?

— Достаточно, — что я могу ему еще ответить, не объяснять же охраняемо-задержанному лицу систему охраны.

— Ты второй раз отвечаешь так. Числом от этого твои слова не стали, — спорит Клаус.

— Число тебе ничем не поможет, — уверен я.

Клаус садится на бухту кабеля, короткие рукава чистой, но чужой рубашки открывают запястья. Перевязка на кисти сделана аккуратнее моей, теперь времени у него много есть. Рядом на ящике лежит пачка документов. Каждый лист он переложил папиросной бумагой, а поверх положил отвёртку, чтобы края не поднимало сквозняком.

— Я видел Вайса, — говорю я.

Клаус подвигается ближе к лампе, не спрашивая о месте. За неделю он научился различать сведения, которые ему сообщают, и те, за которые приходится торговаться.

Я рассказываю про часы на тёмном ремешке, остановившиеся без двадцати двенадцать, про белый рубец на левом мизинце. Про русский язык, почти свободный от акцента. Приходится еще назвать и объяснить карточный счёт, без которого передача марки выглядит заметно грубее, чем была на самом деле.

— Лицо? — спрашивает Биндер.

Я начинаю описывать, но во время рассказа черты Вайса постоянно меняются. В квартире они принадлежали одному человеку, но теперь, когда их приходится раскладывать по словам, каждое из которых годится ещё для десятка мужчин его возраста. Клаус слушает с закрытыми глазами, иногда поднимает здоровую руку, тогда я останавливаюсь, пока он проверяет что-то в памяти.

— Аптекарь был худее, — говорит он. — Наверно. На нём висело пальто, плечи казались уже. Только я тогда смотрел на фотографии брата. Он принёс их в конверте и выкладывал по одной, чтобы я не мог схватить все сразу.

— Волосы?

— Похожи. Седина возле ушей. У Вайса есть?

— Есть.

— Это ничего не доказывает, в таком возрасте у многих есть седые волосы.

Последние слова он произносит сердито, словно я уже успел принять их за доказательство, но я не тороплю его.

В камере слышно, как по трубе идёт вода. В одном из заселённых подъездов кто-то моет посуду, поэтому остатки обычного вечера проходят у нас над головами.

— Платок он складывал еще раз вдвое перед тем, как убрать, — продолжает Клаус. — Каждый раз разглаживал сгиб ногтем. Вайс делал так?

— Просто убрал в карман, не складывал и разглаживал, — вспоминаю я.

— Может быть за столом ему мешали. Или я один раз отвернулся, а теперь сделал из этого привычку.

— Рубец на левой видел?

— Нет. Я не видел левой руки так, чтобы сейчас клясться. Он мог прятать её в кармане, а мог просто сидеть боком. Тогда это не имело никакого значения, — потерянно отвечает Клаус.

— Голос?

— По-немецки похож. Тихий, без местного выговора. Только возле автобана работал мотор. Ты слышал Вайса за столом, среди посуды и чужих голосов. Стены тоже участвуют в опознании.

Он берёт кружку, но не пьёт. На металле осталось бурое кольцо от чая, большой палец снова идёт по нему, круг за кругом.

— Доктора ты слышал по телефону, — напоминаю я.

— Один раз. Инге отвечала «да, господин доктор». В конце он сказал ей «вы поняли достаточно».

— В первую ночь ты назвал эту фразу точно такой же, как у кладбища, — напоминаю я.

— В первую ночь ты задавал один вопрос десятью способами. Мне хотелось, чтобы ты наконец замолчал и дал мне отдохнуть, — вдруг откровенничает Клаус.

— А сейчас?

— Слова те же. Голос по телефону мёртвый, я уже говорил. Человек в машине хотел, чтобы я успокоился. Доктор хотел закончить разговор. Или теперь мне так кажется после твоего рассказа о Вайсе.

Клаус открывает глаза и впервые за всё время смотрит прямо на меня.

— Русский в «Вартбурге» оставил часы на виду и сказал «ну, с Богом». Если Вайс показал тебе те же часы, он либо тот человек, либо просто знает, что именно ты должен увидеть, чтобы считать его заказчиком. Какой вариант тебе больше нравится? — рассуждает он.

— Ни один, — вздыхаю я.

— Удобный ответ, — замечает Клаус.

— Зато пока честный.

Поставив кружку, Биндер смотрит на меня так, словно после моего визита у его страха должно было появиться одно лицо. Вместо этого он получил ещё одно сходство и человека, который отказывается произнести нужную фамилию.

Я рассказываю дальше всё без украшений, про игру Генриха Оттовича Вайса, про Инге у серванта, про западную марку на моём имени и про фразу, которую в газетах не печатают.

— «В пивных стреляют», — повторяет Клаус. — Так и сказал?

— Именно так.

— Значит, знает. И еще не боится в этом знании признаться, — понимает Биндер.

— Или хочет, чтобы я решил, что знает, — не уверен я в движущих мотивах Вайса.

— Ты всё ещё сомневаешься, он ли сидел тогда в машине? — удивляется Клаус. — По твоему описанию не слишком похож на водителя Вартбурга. Но произношение и часы — все совпадает. Еще «наш инженер».

— Он не курил при мне, но пачку сигарет все же взял у Инге. Запаха хорошего табака я не почувствовал от него, кажется, он очень сильно бережет здоровье и вообще не курит. Постоянно пьет дорогую импортную минеральную воду. Поэтому сильно сомневаюсь, что именно он тогда сидел в Вартбурге. Все его внешние действия похожи на обычную провокацию, но вот играется она не слишком убедительно, потому что он не может взять и превратиться в водителя. Шестьдесят лет все же не сорок-пятьдесят, как ты рассказывал, еще запах табака не совпадает, — рассуждаю я. — Мне кажется, сам бы он не приехал на тебя смотреть. Послал бы кого-то другого в тот раз, не стал бы рисковать.

— Ты все же сомневаешься? — замечает Биндер.

— Я сомневаюсь во всём, что слишком хорошо складывается, — отвечаю я ему. — Потому что Вайс очень старается напомнить мне про все, что ты мог рассмотреть тогда и при встречах с Аптекарем. Они все-таки подозревают, что я успел расспросить тебя, поэтому очень старательно пытаются хоть что-то из подобного выяснить. Даже не боятся светить Вайса, насколько им требуется такое знать. То есть Вайс сам не боится, потому что он фигура высокого уровня. Вряд ли кто-то может ему подобное приказывать, мне именно так показалось. Если ты мог бы его сейчас опознать, сидя где-то в машине около подъезда Маргариты Тихоновны, он бы просто не пришел играть в карты. Не настолько Вайс еще сошел с ума. Он же не знает точно, где именно ты находишься и у кого.

— Инге передала ему монету?

— Сначала пачку западных сигарет. Монета была где-то под целлофаном или лежала рядом с ним. Я видел в зеркале. Потом Вайс положил её на лист и таким образом дал мне забрать.

— Значит, они вместе, — уверен Клаус.

— Значит, передача состоялась. Остальное пока версия, — напоминаю я.

— Ты умеешь испортить хорошую новость, — опять Клаус недоволен.

— Хорошей она станет, когда перестанет быть слишком явным подарком Вайса, — объясняю я.

Когда сверху проходит грузовик, пыль осыпается на колпак лампы. Клаус ждёт, пока дрожь уйдёт из стены, потом придвигает к себе чистый газетный бланк.

Потом над нами прокатывают тяжелую тачку. С потолка сыплется известковая крошка, Клаус прикрывает кружку ладонью и дожидается, пока колёса стихнут. Стройка укладывается спать медленно. В готовом доме хлопают двери, в недостроенном ещё таскают доски, где-то ругается крановщик, которому не вовремя отключили питание.

— «Аквариум» вышел вчера, — говорю я. — Мы сообщили, что ты жив, материал при тебе, к скамейке не подходить. По вашему порядку ответ можно дать в субботнем выпуске.

— Если связь ещё существует, — не уверен Клаус.

— И, если объявление возьмут в последнюю вёрстку, — добавляет он.

— Проверим? — предлагаю я.

Клаус смотрит на меня исподлобья.

— «Крокус?» — спрашивает он.

— «Крокус», — отвечаю я.

Он вытирает ладони о брюки, хотя они сухие.

— Тогда говори до конца.

— В субботу выходит объявление. В одиннадцать — Постплац, газетный киоск. Ты остаёшься здесь. Никто не будет ставить тебя под фонарь и ждать, кто именно выстрелит. Мы только посмотрим, кто придёт искать человека с газетой в левой руке, — объясняю я ему нашу задумку.

— А человека с газетой не будет?

— Не будет. Инге знает тебя в лицо, поэтому подменять тебя бессмысленно.

— Значит, она поймёт, что все пошло не так, — медленно говорит Клаус.

— Поймёт. Но сначала покажется сама или пришлёт того, кто знает, кого искать. Нам этого вполне хватит.

Клаус надолго задумывается, но у меня нет лишнего времени сейчас ждать его мысли.

— Мне нужен точный текст на бумаге, — напоминаю я.

— Я знаю, что тебе нужно, — отрезает он.

— Если они прочтут «Крокус», то будут знать, объявление продиктовал я. Не ты. Именно я, — уточняет Клаус.

— Да, — не спорю я с ним.

— Если что-нибудь сорвётся, искать станут меня, — начинает он торговаться.

— Тебя и без объявления постоянно ищут. После звонка Эльзе — особенно. Теперь еще и МГБ ищет, — напоминаю я ему.

Лицо его дрогнуло, но только один раз.

— Они могли установить, откуда я звонил?

— Могли. Не должны были, но это разные вещи. Правильного ответа у меня нет. МГБ точно теперь знает место звонка, западники не точно.

— Ты тогда сказал, что не знаешь, — чуть ли не с укором спрашивает Биндер.

— Тогда не знал. Теперь всё равно не знаю. Поэтому снаружи все время будут наши люди, — пытаюсь я его успокоить.

Клаус встаёт, проходит до кирпичной заглушки коллектора, касается её пальцами. За стеной лежит другой подвал, дальше — незаконченные вводы и старая ливневая галерея, которой нет на новых чертежах. Биндер знает местную подземную путаницу лучше строителей, ведь когда-то сам подписывал перенос кабеля.

— Снаружи, — повторяет он. — А сюда они спустятся?

— Пока нет. Один выход виден сторожу. Второй возьмут со двора соседнего дома. Коллектор перекроют.

— На бумаге?

— Людьми.

Он возвращается к фонарю.

— Знаешь, что смешно? Я тебе верю. Тебе, которого должен был убить. Единственному человеку, которому зачем-то нужно, чтобы я дожил до субботы, — вдруг признается он.

— Не единственному, — уверен я.

Да, Клаус Биндер крайне нужен еще большому количеству товарищей, особенно немецких, чтобы вскрыть плотную цепь агентов западных разведок в Дрездене. Наверняка, он мне еще далеко не все рассказал, что знает сейчас.

«Что слышал, кого видел и что понял или догадался».

— Остальные меня просто ещё не видели.

Это тоже реальная правда, поэтому лишнего спорить с нею не стоит, пока он готов написать правильный текст объявления.

— Пиши уже.

Карандаш он держит здоровой рукой, пишет медленно, крупными печатными буквами.

— Пишу. Только не «продаю». «Продаётся». И не просто увеличитель — фотоувеличитель «Крокус». После запятой, «торг уместен». Без точки.

«Ну вот, так я и знал, что сам объявление правильно подать не смогу. Много всяких тонкостей, просто невозможно заранее предвидеть. Приходится все из Клауса постепенно вытаскивать», — сразу понимаю я.

— Почему без точки?

— Потому что я никогда не ставил точку в объявлениях. Инге говорила, что такое выглядит сердито.

— Инге читала твои объявления? — спрашиваю я.

— Инге читала всё, что через неё проходило, — вздыхает Клаус.

Он диктует строку ещё раз и дотошно проверяет каждую букву. Мы сидим под недостроенной прачечной и вдвоём сочиняем голос для человека, которого на встрече не будет.

После точки Клаус останавливается.

— «Предложения в редакцию» они всегда ставили сами, уже в редакции.

— На бланке лучше поставить заранее.

Он дописывает третью фразу.

— Без цены? — удивляюсь я.

— Ты это уже спрашивал на заводе, — напоминает теперь он.

— Тогда я запоминал только для себя. Теперь строка пройдёт через редакцию и ещё троих людей, — мне есть, что ему ответить.

— Без цены и адреса, — отвечает Клаус.

— Время прежнее?

— Ровно в одиннадцать.

— Проверка прежняя?

— Субботняя газета в левой руке. Вопрос про свежий номер, ответ про вчерашний. Потом связной показывает, куда идти. Рядом сразу не становимся, уходим в сторону.

— Если у киоска не будет тебя?

Клаус думает дольше, чем над текстом.

— Инге точно не подойдёт. Пройдёт мимо, посмотрит из трамвая или из магазина. Она может вернуться через полчаса, а может не вернуться. Мужчина в очках, думаю, ушёл бы сразу.

— Думаешь?

— С ним я встречался всего один раз. Если хочешь уверенности, привези его сюда и спроси, — явно злится Клаус.

Я тянусь за бланком, но Клаус удерживает бумагу двумя пальцами, из-за этого несколько секунд она остаётся между нами.

— Инге знает тебя в лицо, — уверен Клаус.

— Я не буду стоять возле киоска, — объясняю ему я.

— Она увидит наружку.

— Может увидеть.

— И всё равно вы полезете туда без меня, — признает он.

— Полезем, потому что так надо.

Когда я убираю лист, Клаус задерживает мою руку.

— Если всё-таки они придут сюда, под плитой у стены жестянка. Там деньги, адрес Хайке и одна фотография. Не отдавай полиции, — просит он меня.

— Сам отдашь, — пытаюсь я его обнадежить.

— Я не прошу обещать, что буду обязательно жить. Я прошу не отдать полиции, — настаивает он. — Только Хайке.

— Хорошо, — обещаю я всерьез.

Клаус смотрит на жестяной колпак, потом на сложенные документы. Ещё в поезде он спрашивал, куда его повезут, и кто решил. Тогда я мог хотя бы соврать, что выбор у нас с ним есть. Теперь другие люди распоряжаются его связями и временем, а ему снова предлагают ждать под землёй.

— Ты останешься здесь до решения нашего начальника, — с трудом говорю я.

— После площади меня вывезут? — сразу же оживляется Биндер.

Он уже все передумал, перестрадал, теперь хочет просто быстрее закончить свою затянувшуюся эпопею с эвакуацией.

— Я потребую, чтобы вывезли, — обещаю я.

— Значит, не ты решаешь теперь, — повторяет уже для меня Биндер.

— Теперь не я, — признаюсь ему, потому что нет смысла спорить.

Клаус отпускает бланк и долго мнёт большим пальцем край повязки. В поезде он говорил со мной жёстче, хотя тогда был в безвыходном положении. Я успел принять это за доверие. Возможно, тогда он просто ещё считал, что может хоть что-то выбирать.

— Передай им одну вещь, — говорит он. — Инге не станет спасать меня, если приказ будет другой. Не надо принимать старое знакомство за жалость.

— Передам.

— И не говори ей про меня, — вдруг просит он.

— Я не собирался, — удивляюсь я.

— Ты иногда собираешься уже после того, как начал, — теперь уже прилетает мне.

— У тебя с ней что-то было? — интересно мне, если для него так важно все подобное.

Раз он сам бывал у нее, слышал ее разговоры по телефону, значит, не только в магазине и на улице встречался.

— Было. Не получилось, — коротко отвечает Клаус, расспрашивать я не собираюсь, не тот сейчас момент.

Он возвращает отвёртку на документы и выравнивает листы. Я не спрашиваю, откуда у него точная оценка моего характера, поскольку для одной ночи сходств уже достаточно.

Снаружи цокают когти. Лотта проходит вдоль стены, останавливается у вентиляционной решётки и шумно втягивает носом воздух. Теперь она уже не рычит — только тихо скулит, узнав знакомый запах.

— Дальше! Лотта! — зовёт ее сторож. — Там всё те же крысы.

Клаус поднимает кружку в сторону решётки.

— За здоровье местных крыс.