Рат вынимает ещё один лист — чистый бланк фирмы из Кёльн-Дойца. Настоящий адрес, настоящий номер торгового реестра, настоящая страховая компания. Пустыми остаются графы товара, веса и цены.

— Фирма под Кёльном, — объясняет Рат. — Её используют люди Байера для контролируемых поставок. Если Пуллах увидит, что недостающий четвёртый счёт замыкается на Кёльн, он решит, что Коммерсант скормил ему всю историю полностью. Начнёт проверять Байера вместо кассы.

— Байер все легко опровергнет, — говорит Ковальчук.

— Если его вообще спросят. Если даже поверят ответу, — разумно предполагает Рат. — Если две конторы сумеют договориться, кто первым должен признать, что следил за другой. Нам нужны не месяцы, а только четыре дня.

Я беру бланк. Бумага плотнее восточногерманской, водяной знак виден на свет. Печать и подпись уже стоят — настоящие, наверняка, снятые с какого-то другого старого документа. От меня требуется товар, который выдержит первый запрос толкового инженера и развалится только после долгой проверки у производителя.

— Нужна снятая с производства серия, — говорю я. — Такая, которую ещё держат в каталогах, но уже не возят со склада. Иначе Пуллах за час получит ответ.

Рат подаёт второй каталог.

— Этот?

— Слишком новый.

— Этот?

— Вес не сойдётся.

Мы ищем почти двадцать минут, но ничего подходящего в новых каталогах не находится.

— Нам нужна старая деталь, выпуск прекращён в шестьдесят девятом, как минимум. Например, запчасти поставлялись отдельно, серебро в них было, точную массу знали только на заводе в Карл-Маркс-Штадте и в западногерманском лицензионном бюро. Чтобы проверить строку, Пуллаху придётся отправлять официальный запрос или поднимать старый архив.

Гурьев надевает очки и повторяет еще раз:

— Приказа вам не будет, Андрей Николаевич. Бланк можно сейчас порвать. Тогда Мартин станет искать другого инженера, Пуллах продолжит искать четвёртый лист, а в четверг произойдёт то, что произойдёт. Решайте сейчас сами для себя без удобства сослаться на меня.

Он умеет оставлять человеку свободу так, что она весит заметно тяжелее приказа.

Я смотрю на три настоящие накладные. На серебряный контакт. На газету, где Брандта и Барцеля разделяет колонка типографской краски. Я знаю тот четверг, но мое старое знание больше никакая не гарантия, что все произойдет именно так, как уже случилось один раз.

В моей памяти Соболев умер четырнадцатого апреля, Биндер выстрелил два раза и навсегда исчез, Кёльн не получил от советского инженера ни Крамера, ни человека Пуллаха на вокзале. История дошла до двухсот сорока семи без меня, поэтому может тоже не повториться.

Теперь я уже почти две недели толкаю её своими руками и надеюсь, что она покатится в прежнюю сторону.

— Мне нужен заводской архив, еще один старый бланк и два часа времени, — уверенно говорю я.

Гурьев не благодарит меня, просто кивает головой.

— Ковальчук поедет с вами. Рат подготовит путь к Вайсу. Никаких контактов с ним без майора, — раздает он короткие приказы.

— Понял.

— После подписи принесёте документ сюда. В дороге конверт не вскрывать и никому не показывать.

Он смотрит на часы.

— Теперь идите на завод. Там у вас есть работа, которая пока остаётся настоящей.

За время дороги дождь успевает начаться и закончиться. На мостовой остаются тёмные полосы, трамвайные рельсы блестят до следующего перекрёстка. Ковальчук сидит рядом с водителем и читает заводское направление, которое Гурьев велел оформить перед выездом. По документу мы должны проверить претензию к западной партии контактов и поднять старые экспортные поставки.

— Хорошее прикрытие, — говорю я.

— Оно хорошее потому, что претензия настоящая, — усмехается майор.

Ковальчук убирает направление в папку.

— Сильно не торопитесь с накладной. Если в архиве нет подходящего документа, просто вернёмся и доложим.

— Время есть до утра, — напоминаю я ему.

— Поэтому и не торопитесь, — повторяет он.

Работа начинается с первого шага на завод, ведь около проходной меня ждёт Карл. Молодой электромонтёр держит деревянную коробку с новыми мостиками и смотрит на служебную машину так, словно она приехала разбирать его личную ошибку. Рядом стоит Пал Палыч Бортник. В руках у него старый мостик, завёрнутый в промасленную бумагу.

— Андрей Николаевич, приёмка снова пропустила не ту толщину, — говорит Пал Палыч. — Карл один ящик открыл. Там всё то же самое, более толстые контакты.

— Стачивать не начали?

— Я не дал.

Карл быстро объясняет, что мастер Берендт предложил снять по половине миллиметра и пустить партию в работу. Он говорит по-немецки, Пал Палыч переводит только технические слова, хотя я понимаю и все остальное.

— Вернуть поставщику, — говорю я. — Все ящики не вскрывать. Один мостик приложить к акту, один оставить как образец. Старый в шкаф не ставить, пока не проверят напайки.

Карл заметно выдыхает, теперь между его словами и приказом мастера стоят слова настоящего инженера.

— Берендт скажет, что цех встанет, — напоминает ему Бортник.

— Цех встанет быстрее, если снять нужное для работы серебро вместе с лишней толщиной, — уверен я. — Но обратно его точно не прилепишь, и никакую претензию уже не напишешь.

— Я ему говорил, но он не хотел слушать, — жалуется монтер.

— Теперь будет написано официально.

Мы идём в лабораторию. На столе лежит микрометр, возле него уже приготовлен бланк акта. Пал Палыч измеряет три мостика и диктует результаты. Карл записывает, один раз переставляет запятую и сразу исправляет. Я проверяю цифры и ставлю подпись под возвратом всей партии.

Подпись получается легко. Это обычная заводская бумага, за ней стоят металл, конкретный шкаф и люди следующей смены. Теперь через полчаса или час той же рукой придётся подтвердить то, чего вообще не было.

Пал Палыч убирает образцы в коробку.

— Вайс утром звонил, — говорит он. — Тот самый Генрих Оттович. Нашёл человека по старым контактам и просил уточнить номер договора. Я сказал, что вы вчера встретили поставщика на вокзале. Не лишнее сказал?

Ковальчук стоит у окна и просматривает акт, на Пал Палыча он аккуратно не смотрит.

— Не лишнее, — отвечаю я. — Куда Вайсу перезвонить?

— Оставил номер торговой конторы. До двенадцати будет там. Потом уезжает.

Пал Палыч достаёт из кармана сложенный листок. На обороте записаны размеры мостиков, на лицевой стороне имя телефонистки и дрезденский номер.

— Он действительно нашёл подходящие контакты? — для вида удивляюсь я.

— Говорит, в Магдебурге лежат четыре ящика. Только цена у них такая, словно внутри не серебро, а готовые часы, — тут же объясняет Пал Палыч.

— Сначала пусть пришлют образец, что-то не верится в полное совпадение, — решаю я.

— Я тоже так сказал. Значит, сегодня ничего не решаем?

— По настоящей партии ничего, — проговариваюсь я, потому что думаю точно не про Магдебург, а про понятное желание Вайса узнать номер нашего договора.

Пал Палыч не замечает оговорки. Он уносит коробку в отдел снабжения и по дороге останавливает Карла, который собирался вернуть на склад оба образца. Один должен обязательно остаться у инженеров на будущее. Их спор продолжается уже в коридоре и быстро становится частью обычного заводского шума.

Ковальчук складывает акт.

— Рат успел раньше нас, — объясняет он внезапную находку Вайса.

— Или Вайс собирался звонить ещё вчера, — не уверен я. — После нашего первого звонка.

— Проверим после разговора.

Сначала мы идём в архив. Фрау Леман по-прежнему сидит за деревянным барьером в чёрных нарукавниках. Перед ней две тележки с папками. На одной карточка «хранить», на другой «комиссия». Папок на второй заметно больше.

— Опять комиссия? — спрашиваю я.

— В пятницу. Если трое мужчин сумеют прийти в один час и еще каждый принесёт свою печать, — скептически улыбается фрау Леман, не верящая в настолько точную мужскую аккуратность.

Она берёт направление Ковальчука и читает его дважды. Советская печать её не убеждает, пока майор не показывает подпись заводского директора на обороте.

— Старые экспортные поставки с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый, — говорю я. — Контакторы, регуляторы, ремонтные кассеты.

— Это все равно три фонда.

— Нужны отменённые отгрузки по снятым сериям, — решаю я сократить поиски.

— Тогда четыре, — теперь поиски становятся только шире.

Фрау Леман оставляет нас ждать и катит стремянку к дальнему стеллажу. Ковальчук предлагает помочь. К стеллажу она его не допускает, но разрешает придержать стремянку.

Пока она снимает папки, я рассматриваю тележку «комиссия». На корешках стоят годы, номера цехов и фамилии людей, которых на заводе уже не помнят. После пятницы часть бумаг превратится в макулатуру. Если бы мы приехали на четыре дня позже, подходящую ложь пришлось бы придумывать без настоящего картона, пыли и старых печатей.

Фрау Леман приносит четыре папки и выдаёт их по одной. В первой лежат поставки катушек, во второй оборудование для судовых щитов. Третья содержит ремонтные позиции для железной дороги. Почти все отгрузки малые, по десять или двадцать штук. Несколько листов перечёркнуты красным карандашом после перехода на новую серию.

Нужный бланк находится между актом о коррозии и письмом из Галле. Двести сорок контактных кассет для регуляторов вагонного освещения. Получателем значится западногерманская торговая фирма, которая работала через тот же договор Байера. Поставка готовилась в конце шестьдесят девятого года, но была отменена. На складе нашли только сто восемьдесят исправных кассет, железная дорога отказалась принимать неполную партию.

К первому экземпляру подшит незаполненный синий дубликат. На нём уже стоят номер формы, штамп экспортного отдела и машинописное название договора. Поля количества товара, его цены, назначения и технической приёмки остались пустыми.

— Почему не уничтожили дубликат? — спрашивает Ковальчук.

Фрау Леман поправляет очки.

— Потому что первый экземпляр перечёркнут, тогда второй чистый. Если уничтожить один лист, нумерация перестанет сходиться.

— Но поставки не было, — удивляется он.

— Поэтому на первом написано, что её не было.

Она говорит это с терпением человека, которому приходится объяснять очевидное людям, допущенным к секретным папкам.

— Можно сделать фотокопию? — спрашиваю я.

— После одиннадцати. Копировальная комната занята расчётом зарплаты.

— Нужна сегодня.

— Тогда перепишите от руки. Оригинал все равно останется здесь.

Ковальчук показывает строку в направлении, разрешающую временно изъять документ для технической экспертизы. Фрау Леман читает её, открывает журнал и вписывает номер синего дубликата. Выдаёт лист только после моей подписи и предупреждает, что вернуть его нужно до конца смены.

— Если на бумаге появится ещё хоть одна складка, я это отмечу, — предупреждает она.

— Отмечайте, — я не собираюсь спорить.

— Сначала верните.

Она снова берётся за папки. Для неё документ числится за архивом и должен вернуться без повреждений.

В копировальной комнате мы ждём, пока закончат последнюю ведомость. Оператор делает две фотокопии синего листа на обычной белой бумаге. Штамп, номер формы и машинописная строка выходят одинаково серыми. Синий дубликат мы сразу возвращаем фрау Леман. Она осматривает края, замечает новую складку и заносит её в журнал.

— В пятницу папка пойдёт комиссии? — спрашиваю я.

— Если подпишут.

— Не отдавайте до понедельника.

Фрау Леман смотрит на направление Ковальчука.

— Здесь этого разрешения нет, — настаивает она.

Майор добавляет строку и ставит подпись.

— Теперь есть.

Она проверяет подпись, переносит папку с тележки «комиссия» на тележку «хранить» и закрывает журнал.

Мы уходим в мой кабинет. Дима работает за соседним столом, сверяя ведомость кабельных муфт. Ковальчук просит его освободить комнату на полчаса.

— Мне куда с ведомостью?

— В отдел снабжения.

— Там Пал Палыч вовсю ругается с Магдебургом.

— Значит, дождитесь паузы в его ругательствах.

Дима смотрит на бумагу в моих руках. Интерес появляется и исчезает, когда он узнаёт старую экспортную форму.

— Если будете поднимать железнодорожные поставки, спросите у Зайферт про завтрашний вагон. Они опять прислали заявку без номера.

— Какую заявку?

— В седьмом вагоне освещение мигает. Проводник требует нашего инженера перед отправлением. Я написал, что у нас завод, а не вокзальная мастерская. Зайферт сказала, что договор старый и поэтому придётся идти.

— Потом посмотрю, — мне пока не до вагонных дел совсем.

Дима забирает ведомость и выходит, Ковальчук закрывает дверь на ключ.

На фотокопии есть всё, чего не удалось бы правдоподобно придумать за один день. Штамп, номер, старая машинка и действовавший тогда договор. Не хватает только правильно заполненных строк.

Я заполняю поля немецкими печатными буквами. Двести сорок кассет. Цена за единицу двести восемь марок. Всего сорок девять тысяч девятьсот двадцать. Упаковка и передача документов ещё восемьдесят. К оплате ровно пятьдесят тысяч западных марок.

В строке получателя ставлю фирму Байера. В назначении пишу, что кассеты переданы как ремонтный остаток по старому соглашению. Дату беру из промежутка между второй накладной и возвратом. На бумаге товар делает ещё один круг и объясняет сумму, которую до этого объяснить было нечем.

Ковальчук читает через моё плечо.

— Пятьдесят тысяч слишком ровно получается.

— Поэтому упаковка стоит восемьдесят. В старом расчёте она стоила семьдесят шесть. Бухгалтер скорее поверит в изменённый тариф, чем в совпадение до марки.

— А проверяющий?

— Проверяющий запросит складскую карточку и вагонный лист. Только их вообще нет в наличии. Но запрос пойдёт через три конторы и две границы.

— До четверга успеют?

— Точно не успеют, если начнут спрашивать с Байера.

Последним остаётся поле технической приёмки. Под ним напечатана должность инженера и оставлено место для фамилии.

Я беру ручку Соболева. Ею утром подписал возврат настоящей партии. Чернила ложатся одинаково в обоих случаях.

Ковальчук отходит от стола и становится у окна. Он не торопит и не отворачивается демонстративно. За стеклом рабочие снова поднимают первомайское полотнище. Короткую верёвку заменили, теперь слово стоит ровно. Внизу женщина в синем халате держит лестницу, пока двое мужчин закрепляют угол. Никто не смотрит в наше окно.

Я подписываю «А. Соболев».

Бумага не меняется на вид. Четыре заполненные строки и подпись инженера. Восемьдесят марок упаковки, которой не было. Пятьдесят тысяч, предназначенные людям, чьих фамилий я не знаю.

— Сделайте фотокопию, — говорю я.

Ковальчук относит заполненный лист в копировальную комнату. На новой копии моя подпись, старый штамп и машинописная строка становятся одинаково серыми. Рабочий экземпляр он убирает в свою папку, вторую копию вкладывает в конверт.

К концу смены мостики опечатывают для возврата. Карл приносит мне копию акта и сообщает, что Берендт всё-таки хотел сточить один образец. Пал Палыч остановил его до включения станка. У Карла впереди вечерняя смена и шкаф, который должен работать независимо от нашего берлинского поезда.

В представительство мы возвращаемся после четырех. В коридорах становится тише. Машинистки ушли, у дежурного горит настольная лампа, тётя Зина собирает в корзину пустые бутылки из-под кефира. Возле кабинета Гурьева нас уже ждёт Рат.

Мы вместе заходим в кабинет, Гурьев нас тоже ждет, и плотно закрываем дверь

— Сделали? — Рат очень нетерпелив.

— На отлично, нашелся подходящий полностью документ, — радую его я.

Рат выдыхает. Не облегчённо — просто снова начинает дышать.

— Кому передадим? — спрашивает Гурьев.

— Вайсу. Он либо несёт Доктору, либо сам отвечает на это имя, — у Рата уже есть ответ.

— Телефон прослушивается, — говорит Ковальчук.

— Поэтому передадим достаточно, чтобы он начал проверять, и недостаточно, чтобы получил документ. Сам лист увидит наш человек в Бонне. Как случайно увидел три первых.

— Слишком много случайностей, — замечает Гурьев.

— Хорошая операция, товарищ полковник, — говорит Рат, — это когда все случайности заранее числятся по ведомости.

Звоним прямо из кабинета Ковальчука. Майор сам набирает номер и держит трубку, пока на том конце соединяют. Я сижу напротив, Рат — сбоку с блокнотом, Гурьев остаётся у окна. За стеной снова поднимают полотнище и теперь командуют: «Левой! Левой!» — хотя никто никуда не идёт.

Вайс отвечает не сразу.

— Андрей Николаевич, — говорит он. — Два звонка за выходные. Я начинаю подозревать, что вы скучаете по мне.

— По хорошей партии, — отвечаю я с намеком.

— Вчерашняя партия вас не удовлетворила?

— Вчера нам не хватило одной карты, — говорю я загадкой.

Пауза получается чуть длиннее обычной.

— Мы играли не в карты, — в голосе Вайса появился интерес.

— Байер играл. Он отдал три накладные, а четвёртую оставил себе.

Рат записывает время.

— Мне ничего не известно о накладных, — говорит Вайс.

— Тогда вам будет неинтересно название «Райнверк Хандельсгезельшафт», Кёльн-Дойц.

На заднем плане у него играет радио. Диктор быстро говорит о футбольном матче, кто-то в комнате убавляет звук.

— Продолжайте, — говорит Вайс, показывая, что ему очень интересно.

Я называю номер счёта, страховой полис и старую серию измерительных головок. Но не всё сразу, между цифрами оставляю ему место записывать.

— Вы видели документ? — спрашивает он.

— Видел край документа. Байер не любит отдавать четвёртую вещь, когда за первые три уже заплатили.

— Чем заплатили вы?

— Человеком на вокзале, — решаю я все свалить на вчерашнюю просьбу Байера.

— Не вашим человеком, — уточняет Вайс.

— Вчера там вообще было мало людей, принадлежавших самим себе, — соглашаюсь с ним я.

Вайс молчит. Радио за его спиной снова прибавляют, трибуны гудят, потом звук обрывается.

— Зачем вы сообщаете все это мне?

— Потому что Байер хочет, чтобы мы понесли бумаги Рату. Вы хотите, чтобы мы решили, что бумаги придумал Байер. Рат хочет понять, кто трогает его почту. Я хочу, чтобы до четверга ваши люди не подходили к Аникину, — довольно многословно объясняю я.

— Вы политически образованный инженер, — усмехается Вайс.

— Газеты лежат в каждом киоске, прочитать может любой грамотный человек, — не спорю с ним я.

— А если четвёртого счёта не существует?

— Тогда Кёльн назвал вам свою фирму моим голосом. Это тоже стоит хорошей проверки, — мне есть, что сказать в ответ, чтобы заинтересовать Вайса.

— Вы учитесь, Андрей Николаевич, — признает Вайс.

— Плохие учителя попались. Но я стараюсь.

Он тихо смеётся.

— До четверга, говорите?

— До четверга.

— А после?

— После посмотрим на результат, — это уже общие слова.

— Разумно. Берегите себя. И не доверяйте людям, которые продают вам серебро вдвое тяжелее настоящего, — говорит напоследок Вайс.

Он вешает трубку.

Ковальчук медленно опускает аппарат.

— Понял?

— Номер переспросил только один раз, — говорит Рат. — Название фирмы не переспросил. Значит, знает.

— Или хорошо записывает.

— Одно другому не мешает.

Гурьев берёт со стола фальшивую накладную. Держит за края, читает, возвращает Рату.

— В Бонн сегодня. Без советских каналов, только вашими.

— Уйдёт через Берлин.

— И ещё. Касса живёт до четверга. Потом закрываете этот способ, независимо от результата. Байер увидел слишком много.

— Уже закрываем, — обещает Рат.

Полковник внимательно смотрит на меня.

— Вы хотели узнать цену вчерашнего поворота. Узнали?

— Пятьдесят тысяч западногерманских марок? — спрашиваю я.

— Нет. Пятьдесят тысяч — просто расход по ведомости. Настоящую цену узнают позже.

Он уходит. За дверью его сразу перехватывает Бортник и начинает объяснять необходимость лейпцигских суточных с точки зрения международной торговли. Гурьев слушает секунд десять и говорит:

— Оформляйте по фактическому времени.

— Алексей Сергеевич! — торжествующе кричит Пал Палыч в сторону Одинцова. — Товарищ полковник разрешил!

— Товарищ полковник повторил инструкцию, — доносится спокойный голос Одинцова. — Я вам тоже самое говорю!

Жизнь представительства продолжается, поэтому пятьдесят тысяч западных марок не отменяют шести восточных марок суточных.

Рат собирает накладные. Под последней лежит фотокопия страницы из записной книжки Крамера. Я видел её ночью после стройки, но тогда смотрел на фамилии и телефонные номера. Теперь майор тыкает карандашом в нижнюю строку:

W-7. 21.40. Grau.

— Что это? — спрашивает он.

— Вы мне скажите, — удивляюсь я.

— До вчерашнего вечера я считал, что номер западного телефона. После накладных проверил ещё раз. Такого кода у фирмы Крамера нет. Зато в справке о четвёртом счёте есть пометка «W-7».

Ковальчук придвигает лист.

— Grau — фамилия?

— Или серый цвет, — говорю я. — Серый костюм, серый плащ, серая папка.

— Очень помогает.

Рат тут же вынимает ещё одну бумагу — короткое наблюдение его берлинской группы. Неделю назад у служебного выхода вокзала Фридрихштрассе видели высокого мужчину в сером пальто. Он не сел в прибывший из Дрездена поезд, только подошёл к вагону, поговорил с проводником и ушёл с плоским пакетом под газетой. Через сутки старый канал людей Гелена запросил копии четырёх накладных.

— Почему его не взяли? — спрашивает Ковальчук.

— Потому что тогда не знали, что в пакете. На Фридрихштрассе каждый второй высокий, каждый третий в сером и каждый четвёртый несёт то, чего не должен. Мои люди записали его и пошли дальше работать.

— Какой вагон?

— В отчёте нет. Только W-7.

Я ещё раз посмотрел на строку. Где-то я уже слышал сегодня и семёрку, и букву W, только тогда рядом пахло вареным яйцом и контрабандным кофе.

Но мысль не даётся сразу. В коридоре падает древко, тётя Зина требует найти человека с руками, Бортник продолжает воевать за суточные. Ковальчук забирает копию книжки, Рат — накладные, и рабочий день расходится по обычным делам.

Рат уезжает по своим делам, мы ждем его возвращения, заодно ужинаем в нашем буфете. Сегодня у тети Зины биточки по-берлински и картофельное пюре.

До вечера меня возвращают на завод. Дима всё-таки добился испытания новых контактов, но теперь боится проводить его без меня. В цехе доживает смена, мастер в расстёгнутом халате закрывает журнал, двое наладчиков спорят у шкафчиков, женщина-уборщица толкает перед собой тележку с опилками. За окнами рабочие тянутся к трамвайной остановке, а мы включаем пускатель двадцать раз подряд и слушаем, как в нём сходится металл.

Контакты Байера работают. На двадцатом включении мостик ложится чисто, без малейшего дребезга.

— Хорошая вещь, — говорит Дима с уважением.

— Хорошая, — соглашаюсь я.

— Будем брать?

— Пусть Пал Палыч торгуется, — у меня есть понимание, что особо переживать по данному вопросу мне незачем.

— Он с обеда уехал к Одинцову за суточными.

— Тогда к зиме договорится.

У проходной продают мороженое из белой тележки. Очередь состоит из детей и одного сварщика в крагах. Он держит три порции, две уже текут по пальцам, поэтому кричит жене через дорогу, чтобы шла быстрее. Дима встаёт последним, спрашивает, буду ли я, не дожидается ответа покупает две. Мы едим на ходу. Мороженое пахнет ванилью и алюминиевой ложечкой, которой нет, память подсовывает вкус вместе с посудой из другой жизни.

В пансион я возвращаюсь после девяти.

Фрау Кемпе смотрит телевизор в столовой. На экране двое мужчин обсуждают будущий урожай, но звук убран, этажом выше у квартирантки спит ребёнок. Недостающая простыня уже висит на своём месте, выстиранная второй раз для немецкого полного порядка. Зайделя нет — ушёл в управление сдавать акт по седьмому вагону.

Я поднимаюсь к себе, снимаю пиджак и ложусь, но сон не приходит.

Перед глазами стоит бланк с моей ложью. Не именно подпись — подпись чужая. Не печать — печать тоже не моя. Мои там четыре строчки технического текста, масса и цена. Этого вполне хватает, чтобы стать соучастником.

В восемьдесят третьем мне положили на стол акт по оборудованию, которого склад не видел. Начальник тогда не угрожал и не уговаривал. Сказал: «Все подписали, Ремез. Не изображай сейчас единственного честного тут человека. Не делай нам стыдно».

Я все равно не подписал. Представление на должность ушло другому, а я вечером пришёл домой злой, голодный и заранее готовый объяснять Люде, почему опять оказался самым умным.

Она ничего не спросила. Поставила передо мной дымящуюся картошку, села напротив в халате с оторванной пуговицей и выслушала. Потом сказала:

— Ну и правильно. Зато спокойно спишь по ночам.

Я тогда и правда хорошо спал.

Теперь я лежу в 1972 году, в чужом молодом теле, и слушаю, как по водостоку ползёт редкая дождевая капля. Я написал фальшивый счёт, чтобы пятьдесят тысяч марок дошли до человека, которому предстоит продать или не продать свой решающий голос. Сделал подобную подделку не по приказу. И даже не могу честно сказать себе, что спасаю Брандта, ведь до четверга остаётся два дня, а между деньгами и бюллетенем всё равно помещается целая человеческая жизнь.

— Зато спишь по ночам, — говорит Люда из памяти.

— Уже нет, — отвечаю я вслух. — Спится пока плохо, дорогая.

В коридоре скрипит половица. Кто-то тяжело поднимается по лестнице, звякает ключами и тихо ругается, значит, возвращается мой второй сосед Зайдель.

W-7.

Мысль приходит не как озарение — просто две вещи, весь день лежавшие рядом, наконец соприкасаются краями.

Я тут же встаю, одеваюсь и выхожу.

Зайдель сидит на ступеньке, стягивая форменный ботинок. Возле него стоит сумка, набитая бланками. Коричневая пачка кофе исчезла, вещественное доказательство, видимо, приобщено не к протоколу, а к домашнему столу.

— Герр Зайдель, — спрашиваю я, — как у вас обозначают седьмой вагон Берлинского?

— Смотря где. В ведомости — номер состава и вагона. В депо говорят «седьмой Вилли». Почему?

— Услышал вот сегодня. W-7.

Он перестаёт возиться со шнурком.

— Это не официальное обозначение. Так пишут свои, чтобы не расписывать фамилию. Вилли всегда берёт седьмой, у него там бельевой шкаф переделан. Был переделан, — тут же поправился ревизор. — До моей проверки.

— Он завтра идёт в Берлин?

— В восемь двенадцать. Если управление после моего акта не поставит другого проводника.

— Думаете, поставит?

Зайдель думает недолго.

— Нет. Начальник смены тоже получает от Вилли кофе. Многие на вокзале что-то получают. Вилли нужен всем, с подобным нет смысла спорить. Скорее, меня уволят.

— Кто забирает у него приветы на Фридрихштрассе?

Теперь герр Зайдель смотрит на меня внимательно.

— Какие приветы?

— Семейные. Записки, фотографии. Вы утром говорили.

— По-разному. Родственники, знакомые, — Зайдель трёт переносицу. — Есть один постоянный. Высокий такой, всегда в сером. Не ездит, только подходит к вагону. Я думал, чей-то родственник. Или перекупщик дефицитов от Вилли.

— Давно?

— С зимы, наверное. Что случилось?

— Пал Палыч ищет надёжного человека для быстрой отправки документов в Берлин. Хотел понять, можно ли доверять Вилли и его нелегальной почте.

Зайдель фыркает.

— Вилли можно доверить письмо, кофе и чужую тётку. Только документ нельзя. Он его доставит, но сначала прочтёт и скажет, что конверт сам расклеился от пара. У него нет никакой совести.

Он наконец снимает ботинок, поднимается и желает мне спокойной ночи. Я отвечаю так же и возвращаюсь к себе, смотрю на часы. До отправления Берлинского остаётся десять часов.

Один человек в сером уже вынес через седьмой вагон недостающую бумагу, судя по отметке в книжке Кремера. Завтра в тот же вагон должна лечь копия нашей фальшивой четвёртой накладной — но не для Бонна, а именно для того, кто однажды уже вынул оттуда настоящий лист. Четвертую копию моей докладной. Если канал принадлежит нашей дыре, она ни за что не пропустит такой интересный груз мимо себя. Если не принадлежит — мы потеряем одно утро и немного испортим дяде Вилли торговлю.

Очень невысокая цена за проверку.

Я спускаюсь к телефону и набираю Ковальчука.

— Нашёл вашу семёрку, — говорю я, когда он отвечает. — Завтра, восемь двенадцать. Дрезден — Берлин. Седьмой вагон.

— Кто проводник?

— Дядя Вилли.

— Кто?

— Утром познакомитесь. И готовьте ещё одну четвёртую накладную.

— Зачем?

— За ней придёт высокий мужчина в сером.

Ковальчук недолго думает.

— Заберу вас в шесть утра, — говорит он.

Я встаю в половину шестого, умываюсь и выхожу из еще спящего пансионата, закрываю дверь своим ключом. Вскоре за мной приезжает Гена на «Москвиче» и везет в представительство.

Там уже все в сборе, в кабинете Гурьев, Ковальчук и Рат.

— Вторую накладную сделали, пришлось разбудить людей, — докладывает Ковальчук Гурьеву и Рату, доставая из портфеля конверт.

Рат берёт копию в перчатках и читает стоя. На сумме задерживается, потом проверяет номер договора.

— Вайс позвонил в Западный Берлин через одиннадцать минут после вашего разговора, — говорит он. — Номер принадлежит экспедиционной конторе, которой пользовались люди из Пуллаха. Он назвал Байера, старый договор и вагонное оборудование. Этого хватит, чтобы запрос на проверку ушёл уже вчера. Теперь он работает и на Пуллах, и на Кельн одновременно, что довольно странно.

— Откуда знаете содержание? — спрашиваю я.

— Телефонистка конторы работает не только на свою контору.

Рат не объясняет дальше. Я докладываю про W-7, седьмой вагон и проводника Вилли. Гурьев слушает, просматривая новую копию, в конце кладёт палец на мою подпись.

— Когда Пуллах поднимет складскую карточку, документ развалится.

— Да, — соглашаюсь я.

— Байер поймёт, кто мог знать данную техническую позицию, — напоминает полковник. — И вашу подпись тоже заметит.

— Тоже да, — я все понимаю.

— Отменять будете?

Я смотрю на четыре заполненные строки. Вчера выбор существовал в разговоре и ещё позволял представить себя человеком, который просто рассматривает варианты. Теперь у него есть моя подпись, она уже ушла в Бонн.

— Нет.

Гурьев вкладывает копию в плотный конверт и заклеивает клапан. На лицевой стороне ничего не пишет.

— Наблюдение на вокзале ведёт Рат. Ковальчук будет рядом, но в вагон не входит. Вы осматриваете шкаф, оставляете конверт и уходите по его команде. Если проводник меняет место или появляется полиция, передачи не будет, — получаем мы инструктаж.

— Кто заберёт?

Рат достаёт узкую бумажную полоску. Сообщение пришло меньше часа назад и состоит из времени, двух примет и одного слова.

— Вилли не знает имени связного. Ему пока велели не открывать шкаф после вашего ухода. Получатель войдёт перед самой посадкой, покажет билет до Берлина и сам возьмёт то, что оставлено.

— Приметы?

— Те же самые. Высокий. Серое пальто.

За окном светлеет двор. Дежурный открывает наружную дверь, кто-то внизу проверяет ручку и возвращается в машину за забытым зонтом. В Западном Берлине уже ищут старый договор Байера.

А сегодня утром ложную накладную из вагона Вилли должен забрать высокий в сером.