К дрезденскому вокзалу мы подъезжаем в семь двадцать. На площади ещё горят фонари, хотя над крышами уже светло. У трамвайной остановки меняют табличку с расписанием. Рабочий держит лестницу, кондукторша читает новые минуты снизу и всякий раз заставляет его передвинуть одну цифру выше. Возле входа в вокзал грузчик пьёт молоко из бутылки и внимательно смотрит, как голуби клюют рассыпавшуюся крупу между колёсами его багажной тележки.

Ковальчук сразу не глушит двигатель, Гена где-то простыл и приболел, поэтому его не стали вызывать на работу в такую рань. Зато потом заберет машину от вокзала. В машине пахнет машинным маслом из моего ящика. Конверт пока лежит под отвёртками в отделении для запасных предохранителей. На крышке ящика ещё сохранилась заводская бирка Соболева. За годы она потемнела по краям, но фамилия хорошо читается.

Да, инженеру на немецком заводе выдают свой ящик с инструментами и даже с табличкой хозяина. Вот еще одно серьезное отличие от советского завода.

Рат вскоре садится на заднее сиденье со стороны площади. Плащ у него влажный на плечах от текущей с неба мороси. Он кладёт между нами тонкую папку и открывает ее на двух старых транспортных заявках.

— W-7 возник не вчера, оказывается, — говорит он. — Одну такую пометку нашли в октябрьском журнале, вторую в январском. Оба раза седьмым шёл вагон Шольца. После обоих рейсов Вайс звонил в ту же западноберлинскую контору.

На первой заявке значится заедающий дверной привод, на второй неисправный регулятор отопления. Работы выполняли разные люди. В графе приёмки стоит подпись Вилли Шольца.

— Он тоже участвует? — спрашиваю я Рата

— Мы этого не установили, — признается майор. — Долгов нет, лишних денег тоже не показывает. Но опытный деляга, уже попадался на мелкой контрабанде, поэтому не станет светиться лишней монетой. Ключ он выдаёт по заявке, после ремонта проверяет только работу оборудования. Каналом пользуются потому, что Шольц предсказуем и любит левые деньги.

— Почему две старые заявки нашли только сейчас? — теперь интересуется Ковальчук.

— Они лежали на заводе. Звонки Вайса лежали у нас. До вчерашней пометки соединять их было просто нечем. В октябре он говорил о венгерских подшипниках, в январе о выставочном грузе. Оба разговора легко объяснялись его работой, даже разговаривать не о чем с точки зрения госбезопасности.

«Надо же, внешняя разведка за Вайсом следит уже давно, но все равно не нашли, что ему можно предъявить», — с неким разочарованием понимаю я.

Потому что мне кажется — Вайс главный координатор всей враждебной деятельности в Дрездене и не только. Понятно, что его визит с неприкрытой угрозой теперь заставляет меня думать только так. Где-то я здорово ударил по его планам, если он все же вышел из своего невозмутимого состояния и лично пришел ко мне в пансион показать свои большие возможности испортить мне жизнь.

«Есть у него выходы на самый верх комитета. Учитывая, сколько времени он работает во внешней торговле, наверно, еще при Сталине начинал, подобное вообще не удивительно», — размышляю я.

Рат касается пальцем подписи Шольца в акте.

— По отдельности проверять было нечего. Вагон ломается, завод его обслуживает, Вайс звонит торговым людям. Пометка в книжке Крамера дала наводку и новый порядок поиска, поэтому нашли только сейчас.

Рат переворачивает лист. На обороте рукой фрау Зайферт нарисована дверца вагонного шкафа. Нижний люк отделён короткой чертой.

— За схемой есть плоский карман. Железнодорожники держат там старые листы проверки. Люк открывается обычной монетой. Основная дверца заперта, до проводов без ключа не добраться, люк находится в тамбуре седьмого вагона. Место часто бывает без людей, забирать или что-то класть очень удобно, нужно только присесть, тогда двери прикрывают выше пояса от взглядов. Правда, охраны никакой, только сам Вилли Шольц может сторожить место.

— Значит, забрать может любой пассажир? — спрашиваю я. — Во время движения поезда, кроме остановок?

— Любой пассажир, который знает вагон, люк и рейс. В этом весь смысл здешней дороги.

Ковальчук смотрит на вокзальные часы.

— Порядок прежний. В вагоне работаете один, после осмотра остаетесь в нем, как прикомандированный. До Фридрихштрассе проверяете ремонт под нагрузкой. Я еду рядом, но в седьмой не вхожу, тамбур буду видеть тоже.

— Чья сегодня наружка? — хочу я знать.

— Не ваша, — отвечает Рат. — Если увидите передачу, не помогаете людям её заметить. Если не увидите, не начинаете искать.

Он забирает старые заявки, оставляет схему и выходит. На площади его сразу заслоняет трамвай. Через несколько секунд я замечаю только мокрый плащ Рата возле газетного киоска, затем и он исчезает среди пассажиров.

У Ковальчука есть разрешение Гурьева, вокзальная заявка и два билета до Фридрихштрассе. Нет только командировочного листа представительства именно для меня.

По обычному порядку один его экземпляр остаётся в канцелярии, второй уходит в бухгалтерию, третий возвращается фрау Зайферт вместе с закрытой транспортной заявкой.

— Канцелярия откроется в восемь, — говорит он. — Одинцов оформит после возвращения.

— Он спросит, зачем я ездил на W-7, — понимаю я.

— Скажите про вагон.

— Про вагон он и без меня узнает, — понятно мне.

Майор снимает очки, протирает их краем шарфа и возвращает на место.

— Это пока ваше предположение. Вчера вы уже приняли одно решение на основании того, что сами выбрали. Поэтому сегодня работаете с тем, что происходит дальше.

Я беру свой ящик, перекладываю конверт во внутренний карман плаща, в кармане он тихонько лежит и даже не шевелится.

Состав подают на первый путь в семь тридцать. Маневровый тепловоз тянет вагоны медленно, сцепки по очереди ударяют друг о друга. Проводники идут вдоль платформы, сверяют номера, открывают двери и занимают позицию около них. Из почтового вагона выгружают два мешка, которые приехали не на ту станцию. Служащая требует вернуть их обратно до отправления, грузчик отвечает, что поезд уже считается берлинским и поэтому дрезденских мешков в нём быть не должно. Мешки стоят между ними, пока оба объясняют друг другу правильный порядок почтовой службы.

Седьмой вагон оказывается седьмым и без почтового. Сам вагон пахнет угольной пылью, мылом и тем самым западным кофе, которого, по всем официальным бумагам, здесь не должно быть.

Вилли Шольц ждёт нас у служебной двери. Он выше меня, рыжеватые волосы зачёсаны назад, форменная куртка застёгнута на все пуговицы. Возле нагрудного кармана ткань выцвела от часов на цепочке.

Фуражку он, видимо, надел заранее для сохранения должностного достоинства. Лет ему под шестьдесят, короткая седая борода растёт только под подбородком, живот нависает над поясом, а на левой груди форменной куртки темнеет аккуратно заштопанная прореха. Герр Зайдель тоже находится здесь, держит в руке вчерашний акт и читает его тоном прокурора:

— Две пачки кофе в бельевом шкафу.

— Их просто подбросили, — невозмутимо отвечает Вилли.

— В запертый шкаф? — поражается Зайдель.

— Значит, человек предусмотрительный, — у него на все есть свое объяснение. — Озаботился ключом заранее.

— Четыре пары чулок, — продолжает ревизор.

— Забыли пассажирки, — пожимает плечами Вилли.

— Все четыре — одного размера, — уточняет герр Зайдель

— Женщины у нас равноправные. Носят, что хотят и что достанут, — теперь Вилли улыбается во все зубы.

Зайдель закрывает глаза, с трудом переживая полученный наглый ответ.

— И еще там были апельсины, — добавляет он.

— Апельсины мои, — говорит Вилли с большим достоинством. — Купил своему ребёнку.

— У вас младшему ребёнку тридцать два года, — тут же выводит проводника на чистую воду ревизор.

— Поздно переставать быть отцом. Какой уж есть сынок, все равно ребенок, — важно отвечает проводник.

Он наконец застёгивает пуговицу на рукаве куртки и внимательно смотрит на меня.

— А это кто?

— Инженер Соболев. Проверит отопительное реле и замок шкафа. По заявке с вокзала от «Заксенверка».

— Замок работает, — тут же начинает спорить проводник.

— Именно поэтому кофе оказался внутри, — говорит Зайдель уже на взводе. — Не прикидывайтесь дураком, Шольц!

Официально я нахожусь здесь по вчерашнему требованию Шольца. Начальник вагонного участка, разбуженный Ковальчуком в половине пятого, охотно согласился прислать советского специалиста. Отопительное реле седьмого вагона действительно барахлило, а после жалобы ревизора всякая помощь выглядит весьма своевременной. Герр Зайдель внёс мою фамилию в журнал, записал время прибытия и теперь чувствует, что государство наконец начало относиться к его колеблющимся принципам серьёзно.

Неофициальная часть лежит у меня под рубашкой — плоский конверт с копией четвёртой накладной.

Ковальчук стоит на платформе, не подходя близко к вагону. Сам остаётся возле газетного киоска — человек в застёгнутом пальто, читающий вчерашнюю спортивную страницу. Рат находится где-то в составе, его людей я не вижу ни на вокзале, ни в окнах, это единственный утешительный признак утра.

— Курьера не брать, — сказал Ковальчук перед тем, как мы разошлись. — Смотрим, кому отдаст. В Берлине его подхватят люди Рата.

— Если возьмёт не тот?

— Тогда этот не тот проведёт день под наблюдением и узнает потом о себе много нового.

— Вилли в деле?

— Вилли возит приветы. Больше ему знать не положено.

Поэтому сейчас Вилли смотрит на меня с большим интересом.

— Герр Соболев? — спрашивает он.

— Да.

— Если вы снова только подожмёте контакт, до Берлина он не доживёт, — заранее довольно скептически к моим способностям относится контрабандист-проводник.

— Кто поджимал до меня?

— Вчера вокзальный электрик. Позавчера я сам. Поэтому сегодня вызвал завод.

Он показывает свою заявку, хотя моя копия лежит в кармане. Номер вагона, время и описание совпадают. Внизу появилась ещё одна строка. Шольц написал, что неисправность повторилась после включения кипятильника.

— Пассажиры остались без света? — спрашиваю я.

— В купе свет есть. У меня мигает. Пассажиры без кофе остаются, только такое они замечают быстрее.

«Вроде здесь не вагон-ресторан, кофе проводник обычного вагона не должен разносить, — понимаю я нехитрый бизнес Вилли. — Буфетчики Митропы прикрывают глаз на своего внезапного конкурента, им же проще получается, меньше возиться с тележкой между вагонами. Они сюда даже не заходят, раз вагон Вилли последний».

Вилли отпирает основную дверцу своего купе. В узком служебном отсеке помещаются откидное сиденье, бачок с водой и электрический шкаф. На крючке висит еще одна форменная фуражка, под ней сетка с двумя яблоками и свёртком в серой бумаге. Шольц снимает сетку, чтобы я мог поставить ящик.

— До отправления сорок минут, — говорит он. — За две минуты двери закрываю, даже если вы останетесь внутри.

— После ремонта проеду рядом до Фридрихштрассе. Проверю под нагрузкой, — объясняю я, почему никуда не тороплюсь сейчас.

— Тогда запишите время каждой проверки. В Эльстерверде у нас сменный осмотр, — настаивает Шольц.

Он говорит это без улыбки и остаётся рядом, пока я снимаю кожух. Неисправность здесь серьезная и настоящая. Возле кабельного ввода изоляция потемнела, один зажим ослаб и покрыт мелкой чёрной пылью. При нажатии отвёрткой провод отходит на долю миллиметра. Этого хватает, чтобы под большой нагрузкой контакт нагревался и начинал искрить.

Я прошу включить освещение и кипятильник. Лампа над дверью дважды меркнет. В шкафу появляется сухой треск, защита отключает линию.

— Вот так с Радебойля, — говорит Вилли. — Иногда держится до Вюнсдорфа.

— Я отключу напряжение в вагоне, фонарик для работы у меня есть, — объясняю проводнику и иду в тамбур с его ключом, там щелкаю пакетником.

Повреждённый конец кабеля приходится отрезать. Провода остаётся достаточно, но запас теперь небольшой. Я зачищаю жилу, ставлю новый наконечник, меняю обугленную шайбу и затягиваю зажим. Шольц следит не за руками, а за часами.

— Давно этот вагон за вами? — спрашиваю я.

— Четвёртый год. Раньше ходил в Прагу, теперь чаще в Берлин. Этот шкаф ремонтировали в январе, но тогда меняли другой зажим.

«Ну, с Праги можно всего гораздо больше привезти, наверно, где-то там и погорел наш Вилли. Но на какой-то мелочи, раз оставили на железной дороге с явным понижением, — понимаю я. — Вокруг сплошной социализм, везде свои дефициты».

— Кто ещё чинит шкаф? — мне интересно, почему давно не сделали положенный ремонт.

— Кто на линии окажется. У каждой бригады своя запись, а искать предыдущего мастера приходится мне.

Он произносит это устало, не жалуясь мне лично. На рукаве у него след мела от дверной рамы. Вилли замечает его, смачивает палец и трёт ткань, пока остаётся только светлое пятно.

Я снова ухожу включить нагрузку и закрываю шкаф, где не видно ничего запрещенного. Лампа горит ровно, зажим не трещит. Через три минуты металл остаётся холодным.

— До Шёнефельда проверю ещё два раза, — говорю я.

— В моем вагоне есть свободное служебное место. Здесь у меня пассажиры и чай.

Он принимает работу не торопясь. Сначала включает всё сразу, потом по отдельности. Просит погасить свет, снова зажигает и прикладывает пальцы к кожуху. Только после этого расписывается на заявке.

Пока Вилли тщательно проверяет кипятильник, я закрываю основную дверцу и выхожу в тамбур, опускаюсь к нижнему люку. Винт действительно поворачивается ребром монеты. За металлической пластиной лежит сложенная вчетверо схема и три старых листка с датами проверки. Края у них засалены. В глубине кармана прощупывается свободное место шириной с ладонь.

Я сразу же кладу конверт в полость, лучше решить вопрос, пока нет пассажиров. На клапане конверта Рат написал простым карандашом: «Для Г. Из Дрездена». Так, по словам Зайделя, помечают семейные приветы, когда не хотят доверять фамилию бумаге.

Люк встаёт на место. Поперёк щели я прижимаю короткий светлый волос — свой найти не удалось, приходится пожертвовать ниткой из полотенца. Древняя техника, зато не требует батареек и видна издалека.

— Люк исправен, — говорю я, возвращаясь в служебное купе.

— Я это уже говорил, — отзывается Вилли.

Герр Зайдель записывает результат проверки и даёт мне расписаться. В графе «характер работ» он выводит: «Ремонт и регулировка реле отопления, осмотр служебного шкафа». Время — семь пятьдесят восемь.

Эта строчка позже окажется полезнее всего, что мы делаем утром, но сейчас я смотрю на неё просто как на ещё одну бумагу. Бумаги любят скромные входы.

Шольц убирает мою заявку в папку.

— Ничего больше там не нашли?

— Старые отметки. Их давно пора переписать.

— Пусть лежат. Когда новый мастер говорит, что такой поломки раньше не было, я показываю ему всю накопившуюся ранее бумагу.

Если Вилли знает о конвертах, то не даёт этого понять. Если не знает, карман для него действительно хранит только чужую память о старых неисправностях.

Я собираю инструмент, ведь на платформе уже появляются пассажиры.

Вилли надевает белые перчатки и становится другим человеком — подтянутым, быстрым, видящим весь вагон сразу.

— Билеты держать при себе! Багаж под лавки! Голубей не кормить до Эльстерверды! Молодой человек, гитару с прохода, на сидение ее не ставьте, она у вас не член семьи!

Я занимаю место в купе напротив пожилой женщины с мальчиком. Билет у меня настоящий, до Берлина-Фридрихштрассе, купленный Ковальчуком за час до отправления. Где-то в соседнем купе едет человек Рата или не едет, угадывать своих по поведению полезно только противнику.

До отправления остаётся восемь минут. Я перехожу в шестой вагон по платформе. Ковальчук сидит в купе у прохода с раскрытой газетой. Напротив него пожилой мужчина чистит варёное яйцо над бумажным пакетом. Скорлупу он складывает туда же, откуда достал соль.

— Ремонт закончен, — говорю я.

Ковальчук не поднимает головы.

— Вещи оставили?

— Старые схемы на месте.

Это единственная фраза, которую нам разрешено произнести о конверте в поезде. Я ставлю свой ящик под сиденье и выхожу в коридор.

Высокого в сером среди пассажиров пока нет. В восемь двенадцать состав дёргается.

Стеклянный свод плывёт назад. За ним проходят мокрые крыши, склады, стрелки, одинокий путеец в оранжевом жилете. Дрезден остаётся в сером утре, ещё не решившем, будет дождь или солнце. На последнем пути стоит товарняк с открытыми платформами, рабочий сидит на буфере и ест хлеб, не обращая внимания на уходящий скорый.

Мальчика зовут Томас. Деревянная лошадь не имеет имени, зато имеет одно красное колесо и три зелёных. Бабушка объясняет, что четвёртое зелёное потерялось в Лейпциге, а красное поставил сосед, потому что ребёнку всё равно, лишь бы ехало.

— Неправда, — говорит Томас. — Ей не всё равно. Она очень стесняется, что колеса разные.

— Тогда покрасьте, — советую я.

— Красное нельзя. Дедушка говорит, красного должно быть видно больше, — объясняет Томас. — А три зеленых долго красить в красный цвет.

Бабушка извиняется за политическое воспитание и достаёт вязание. Я смотрю в окно, в отражение двери и на часы.

До самого Радебойля тайник никто не трогает.

На предыдущей станции подсаживаются рабочие с ночной смены, женщина в голубом пальто и худой молодой священник без воротничка, которого выдаёт Библия в газетной обложке. Вилли проходит по вагону с компостером. Возле нашего купе останавливается, проверяет билеты и, возвращая мой, говорит:

— Реле пока держит. Я даже удивлён.

— До Берлина далеко.

— Вот и я об этом.

Он идёт дальше. Нитка на шкафу остаётся цела, как я вижу, когда открывается дверь в тамбур.

Перед Радебойлем поезд замедляет ход. Городская застройка меняется садами. На огородах копают землю, у одного домика семья завтракает прямо перед теплицей, девочка в красной шапке машет каждому поезду обеими руками. Томас прижимается к стеклу и машет в ответ, пока дом не исчезает.

Я пытаюсь представить человека, который придёт за конвертом. Высокий. Серое пальто. Этого хватает для плохого фоторобота и хорошей ошибки, ведь когда ждёшь серое, весь мир внезапно одевается в серое. В нашем вагоне серые три пальто, два костюма, шинель солдата и серый голубь под платком.

Первым подозрительным оказывается бухгалтер из Косвига. Он дважды проходит в тамбур мимо служебного купе, каждый раз заглядывая в окно. На третий я иду следом и выясняю, что туалет в нашем конце закрыт, а бухгалтер стесняется спрашивать. Второй, молодой человек с гитарой, долго стоит у шкафа, но интересуется розеткой, потому что хочет подключить маленький магнитофон. Вилли прогоняет его и обещает конфисковать музыку как багаж сверх нормы.

К Радебойлю я уже начинаю думать, что утро уйдёт впустую.

На станции продают горячее молоко и булочки. Вилли открывает дверь и помогает бабушке Томаса спуститься за молоком. Я остаюсь в вагоне, моя нитка на месте.

На перроне появляется высокий мужчина в сером.

Замечаю я его не сразу. Сначала — руку, подхватившую чужой чемодан. Молодая женщина пытается одновременно поднять багаж и удержать энергичную девочку лет пяти. Мужчина спокойно берёт чемодан, ставит в вагон и отступает, пропуская их вперёд. Ростом он выше окружающих на полголовы. Серое пальто застёгнуто доверху, шляпы нет, волосы русые, коротко остриженные. Лицо узкое, под глазами тёмные мешки, на левой щеке неглубокий старый шрам.

В правой руке — сложенная «Берлинер цайтунг», багажа с ним нет никакого.

Он не осматривает вагон. Снова пропускает вперёд женщину с дочкой, легко поднимает её тяжелый чемодан на полку и спрашивает, не лежит ли внутри стекло. Женщина отвечает, что там прошлогоднее варенье. Мужчина аккуратно переставляет чемодан так, чтобы тот не качался.

Женщина благодарит. Он улыбается девочке, поднимает упавшую варежку и отдает матери.

У него не профессиональная пустота вместо лица. Нормальное, усталое лицо мужчины лет сорока, который рано встал, помог симпатичной женщине с чемоданом и теперь хочет сесть у окна. Такие лица опаснее масок, маску замечаешь, нормального человека обязательно пропускаешь.

Он проходит мимо меня, пахнув холодным воздухом и дешёвым мылом. На обшлаге левого рукава серого пальто блестит свежая пуговица — пришитая ниткой чуть темнее ткани. Мужчина занимает место через два купе, разворачивает газету и начинает читать с внутренней полосы.

Я не двигаюсь, нужный человек все же пришел в вагон, хоть и сел не в Дрездене. Почему-то сразу понимаю, что это именно тот, кого мы ждем.

Вилли даёт свисток, захлопывает дверь. Бабушка Томаса успевает в последний момент, прижимая к груди бутылку молока. Поезд тут же трогается.

Высокий в сером читает двадцать минут. Переворачивает страницу, складывает газету уже, читает заметку внизу. Ни разу не смотрит в сторону служебного купе. Потом достаёт из кармана варёное яйцо, аккуратно разбивает о подоконник и начинает чистить, складывая скорлупу в газетный кулёк.

«Шпион, который ест яйцо, выглядит особенно невиновно. Возможно, потому что глупо подозревать человека с полной скорлупой ладонью», — наглядно вижу я.

Поезд все едет. За окнами проходят склады, мокрые крыши и заводские трубы. На одном дворе женщины развешивают бельё между двумя бараками. Белые простыни поднимаются от ветра одновременно, словно поезд создаёт его сам.

Я возвращаюсь на минуту в купе к Ковальчуку, благо из его купе тоже видно тамбур. Пожилой пассажир уже съел яйцо и читает заметку о завтрашнем голосовании в Бонне. Он ведёт по строчкам ногтем, затем передаёт газету Ковальчуку.

— Они там канцлера правда могут сменить? — спрашивает он.

— Могут попытаться, — отвечает майор.

— По радио говорят, голосов хватит.

— Радио считает до голосования. Депутаты после.

Мужчина кивает, будто услышал не мнение, а порядок подсчёта.

— У меня сестра под Касселем, — говорит он. — В марте прислала приглашение. В районном отделе сказали прийти после мая. Теперь каждое воскресенье спрашивает, что решили с договорами. Будто в Бонне знают про моё заявление.

— Сколько вы не виделись? — спрашивает Ковальчук.

— Девять лет. Письма идут. Посылки тоже. Она мне кофе, я ей ёлочные игрушки из Лауши. Потом обе стороны пишут, что посылка пришла целой, хотя всякий раз что-нибудь разбито.

Он достаёт из бумажника сложенное приглашение. Не раскрывает, только проверяет, лежит ли оно на месте.

— Если Барцель победит, заявление не исчезнет, — говорит Ковальчук.

— Не исчезнет. Только снова скажут прийти позже, — грустно вздыхает мужчина.

Спорить он не собирается. Ему нужно выходить в Гросенхайне. Мужчина складывает все остатки еды в бумажный пакет, прячет в карман и начинает готовиться за десять минут до остановки. Приглашение остаётся в бумажнике, газета на сиденье.

Из двери вагона-ресторана появляется Вилли с подносом. Официально кофе по купе не разносят. Неофициально четыре фарфоровые чашки уже стоят на блюдцах.

— Кофе! — негромко объявляет он. — Для тех, кому врач запретил спать на службе.

Солдаты оживляются. Бухгалтер тянется за кошельком. В проходе становится тесно, все покупают и рассчитываются мелочью, кофе от Вилли действительно ждут, как я понимаю, это особая фишка его вагона. Он совершает пару рейсов в свое купе и потом еще раз в вагон-ресторан.

Высокий сворачивает газету, кладёт на сиденье и выходит без чашки в сторону туалета. Я продолжаю смотреть в окно. В отражении он проходит мимо служебного купе и исчезает за дверью тамбура.

Вилли доходит до нашего купе. Бабушка Томаса покупает кофе себе и какао в толстом стакане мальчику. Томас тянется слишком быстро, стакан качается, бабушка вскрикивает. Я успеваю подхватить блюдце, несколько коричневых капель попадают мне на брюки.

— Простите! — говорит она. — Он всегда… Томас, что надо сказать?

— Горячо, — сообщает Томас.

В этот момент деревянная лошадь соскальзывает с лавки и катится по проходу. Красное колесо ведёт её в сторону, она стукается о стену, переворачивается и проваливается под складное сиденье возле служебного купе.

Томас тут же громко ревёт.

Бабушка ставит стакан, лезет под лавку. Вилли держит поднос и командует не толкаться. Солдат выходит помогать, задевает гитару, гитара отзывается всеми струнами. Голуби под платком бьются в клетке. На несколько секунд вагон превращается в ярмарку.

Я вижу высокого в сером только в стекле.

Несколько секунд его серое пальто видно через стекло соединительной двери. Потом Вилли выходит из служебного отсека с пачкой билетов и идёт по купе. Высокий смотрит ему вслед, остаётся в тамбуре и закуривает возле почти закрытого окна.

Поезд входит в поворот. Дверь между вагонами качается, на мгновение открывая нижнюю часть шкафа. Мужчина оставляет недокуренную сигарету во рту, опускается на одно колено и поворачивает винт монетой.

Он делает это без лишней торопливости, но очень ловко. Со стороны кажется, что пассажир поправляет шнурок или ищет что-то под батареей. Газета остаётся у него под мышкой. Серый рукав закрывает люк. Через несколько секунд мужчина встаёт и продолжает невозмутимо тянуть сигарету.

«Газета стала немного толще у сгиба», — понимаю я.

Я не двигаюсь. В стекле соединительной двери вижу Ковальчука. Он сидит на прежнем месте и перелистывает газету пожилого пассажира. Только указательный палец лежит поперёк строки, а не ведёт по ней.

Вилли возвращается, совсем закрывает окно и поднимает с пола упавший с сигареты пепел.

— Курить в соседнем тамбуре, — говорит он высокому, когда тот затягивается снова. — Там открыто окно.

Высокий кивает, извиняется, выбрасывает окурок в урну и садится. Он не пытается проверить, заметили ли его.

Я остаюсь в своем купе. Ковальчук тоже заметил серого, как он приседал, должен был все понять.

Высокий в сером дочищает второе яйцо, солит из маленькой бумажной трубочки и съедает. На правой руке — обручальное кольцо. Под ногтем большого пальца чернеет машинная смазка. Экспедитор, механик, железнодорожник — профессий набирается полный десяток. Он вытирает пальцы платком, складывает скорлупу внутрь платка и быстро засыпает, сначала снимая и вешая пальто на крючок. Упирается в него головой и уже спит, явно привык спать сидя в поедах. Газета прижата к стенке его боком и прикрыта самим пальто.

Мне остаётся не делать то же самое, поглядывая за мужчиной в сером пальто в окно, но спать реально хочется.

За Доберлугом поля становятся шире. Поезд идёт быстро, но не ровно, вагон иногда бросает на стыках, чашки в служебном купе звякают. Томас спит у бабушки на коленях, прижав лошадь к животу, голуби тоже успокаиваются. Священник снимает с Библии газетную обложку и читает, ведя пальцем по строкам. В соседнем купе солдаты тихо поют, чтобы не разбудить ребёнка.

Мир в седьмом вагоне живёт без всякого отношения к нашему конверту. Именно поэтому конверт в нём почти невидим.

Через полчаса Шольц зовёт меня испытать шкаф. Я не занимаюсь люком, проверяю только зажим. При включённом кипятильнике лампа горит ровно.

— Теперь до Берлина выдержит, — говорит Вилли.

— Если провод больше не трогать.

— Его все просят не трогать. Потом первый же мастер проверяет, крепко ли он держится.

Я ставлю в заявке время повторной проверки. Шольц убирает лист в папку и достаёт яблоко из сетки.

— Второе возьмёте?

— Спасибо, не хочу.

— Тогда до вечера пролежит. Дочь считает, что в дороге человек питается только яблоками.

Он жизнерадостно протирает яблоко рукавом и откусывает, глядя на сигнальные столбы за окном. Его участие в операции заканчивается работающей лампой, заявкой и пеплом от чужой сигареты на полу около тайника.

К Шёнефельду небо очищается. Самолёт проходит низко над составом и уходит в сторону полосы. Несколько пассажиров прижимаются к окнам, мальчик из соседнего купе считает шасси и сбивается, когда поезд входит под путепровод.

Перед Берлином высокий просыпается сам, за несколько минут до объявления. Даже не смотрит на часы, просто открывает глаза, когда поезд начинает сбрасывать ход у Шёнефельда.

Высокий в сером надевает пальто за минуту до остановки, газету все время держит в правой руке. Он ещё раз помогает женщине снять чемодан с вареньем, ставит его в проход и пропускает её к двери.

Я даю ему пройти тамбур и задерживаюсь возле купе, словно прощаясь с бабушкой.

— Вы уже выходите? — спрашивает она.

— Пересаживаюсь.

— А мы до Остбанхофа. Томас, попрощайся.

Томас открывает один глаз.

— Лошадь не покрасим, — говорит он.

— Пусть стесняется дальше, — поддерживаю его я.

Поезд останавливается.

На платформе Шёнефельда выходят двое людей Рата. Я узнаю одного по тому, что он слишком старательно не смотрит на седьмой вагон. Высокий тоже может его узнать, но он вообще не смотрит по сторонам.

До Фридрихштрассе остаётся несколько остановок. По прежнему наблюдению пакет раньше всегда забирали там. Выход в Шёнефельде означает либо смену порядка, либо назначенную проверку за курьером. Либо еще что-то, что мы не знаем.

Высокий все же сходит здесь. Один человек Рата движется следом слишком быстро и близко, второй остаётся у газетного автомата. Я выхожу последним с ящиком, забранным у Ковальчука, какое-то время жду около вагона вместе с Вилли, потом ухожу.

Ковальчук выходит из шестого вагона тоже последним. Я не смотрю ему вслед. Возле лестницы нас встречает железнодорожный мастер, которому передали заявку Шольца. Он просит показать запись о ремонте и быстро сравнивает номер наконечника с перечнем выданных деталей.

— Старый вы куда дели? — спрашивает он.

Я достаю из кармана обугленную шайбу и отрезанный конец провода.

— А наконечник?

— Остался в ящике.

Он лежит на дне ящика среди опилок. Мастер заворачивает его в бумагу, пишет номер вагона и только после этого расписывается. Пока мы закрываем заявку, поезд уходит к Берлину. Седьмой вагон проходит мимо нас, Вилли стоит у открытого окна служебного отсека и ест второе яблоко.

На середине платформы девочка, которой высокий утром помог с чемоданом, вырывается от матери и бежит к киоску, слишком приблизившись к краю платформы. Мать громко и испуганно кричит. Мужчина в сером оборачивается, ловит ребёнка за плечи перед самым краем и передаёт обратно женщине.

Человек Рата тоже вынужден резко остановиться в двух шагах от него, не успев понять, что так делать нельзя. Их глаза встречаются, всего на одну секунду. Высокий улыбается — вежливо, как случайному прохожему, и сразу идёт дальше.

Он понимает. Не обязательно всё, но достаточно, что теперь за ним идут.

На лестнице он не ускоряется. В переходе покупает у автомата билет на городскую электричку, затем внезапно сворачивает к почтовому отделению. Человек Рата проходит мимо, я останавливаюсь у схемы линий.

Высокий берёт бланк, что-то пишет стоя у стойки и подаёт телефонистке заказ на междугородний разговор. Потом садится ждать. Серое пальто видно между двумя кадками с фикусами.

Телефонистка вскоре называет номер кабины. Он входит, закрывает дверь и снимает трубку.

Слышать разговор мы не можем. Зато можем узнать, куда он звонил, если на другом конце уже ждали звонка. Ковальчук и Рат точно ждали.

Я прохожу к газетному ларьку, покупаю «Нойес Дойчланд» и встаю так, чтобы видеть кабину в отражении холодильника с напитками. Высокий говорит около двух минут. Один раз вынимает из кармана сложенную газету, смотрит на край конверта и убирает его во внутренний карман. Затем кладёт трубку, выходит и направляется к ячейкам хранения.

«Значит, получил новую инструкцию про конверт», — понимаю я.

Там он выбирает ячейку в нижнем ряду. Открывает своим ключом, значит, ячейку подготовили заранее, кладёт внутрь газету без конверта, запирает замок. Ключ не берёт с собой, приклеивает снизу к деревянной скамье кусочком жевательной резинки одним тренированным движением. Я не вижу сам ключ, но понимаю по движению, что это именно он остается там приклеен.

Обычный добрый к соседям человек заканчивает обычное утро довольно странным поступком.

Ковальчук проходит мимо меня, человек Рата следует за ним. Второй остаётся у ячеек. Я сажусь в буфете за столик, заказываю кофе и начинаю ждать владельца ключа.

Он приходит через семь минут.

Молодой мужчина в синем плаще. Тот самый худой, которого мы видели вчера на Дрезденском вокзале, человек Пуллаха, первым подошедший к красному чемоданчику. Вчера он уходил от Кёльна. Сегодня приходит за еще одной бумагой, которая должна убедить его, что Кёльн не придумал всю эту историю.

Он садится на скамью, так садятся завязать шнурок, снимает ключ, открывает ячейку и убирает газету в портфель. Всё занимает меньше минуты.

Кофе я не допиваю. Настоящий он или суррогат — даже не понимаю.

Рат появляется рядом, когда синий плащ уже исчезает в переходе. Сегодня майор изображает железнодорожного служащего, тёмная фуражка без кокарды, потёртая сумка, куртка с блестящими локтями. Образ получается убедительный, если не смотреть в глаза.

— Ваш высокий нас увидел, — говорю я.

— Увидел Ганса. Ганс будет торопиться даже на своих похоронах, — Рат явно недоволен сотрудником.

— Потеряли Синего плаща?

— Нет. Сел на электричку до Осткройца. Наши люди сменились. А человек Пуллаха что забрал?

— Что-то вместе с газетой, но не наш конверт, — говорю я. — За высоким в сером пошли?

— Конечно, — майор сейчас спокоен.

Рат садится напротив. Берёт мою чашку, пробует и морщится.

— Суррогат. А еще Митропа, — укоряет он здешний буфет.

— Значит, утро проходит не зря. Узнали, кому он звонил?

— Отсюда — в Дрезден. Заказал номер вашего представительства и попросил товарища Одинцова.

Одинцов. Имя не звучит. Оно просто встаёт между нами, как фигура, которую оба видят на доске.

— Соединили? — спрашиваю я.

— На две минуты восемнадцать секунд.

— Мало для отчёта.

— Достаточно для предупреждения, — уверен Рат.

— Кто высокий?

Рат вытаскивает из сумки фотографию из служебного удостоверения. Лицо моложе лет на восемь, волосы темнее, но все на фото то ж самое: широкий лоб, тяжёлые веки, спокойный рот.

— Эрих Фогель. Сорок два года. Экспедитор «Дойтранса», международные перевозки. Имеет допуск в грузовые зоны Берлина, Дрездена и Лейпцига. Женат, сын учится на слесаря, жена работает в библиотеке. Политически скучен. Долгов нет, любовницы, по нашим сведениям, тоже. Три раза за последние два месяца входил в ваше представительство с транспортными документами.

— К кому? — чувствую я поклевку.

— В журнале посетителей — отдел учёта командированных. Принимал Одинцов, — спокойно поясняет Рат.

— Экспедитор приносит бумаги по командированным? — пришло время мне удивиться.

— Иногда. Билеты, багаж, групповые заявки. Работа придумана весьма толково, именно так, чтобы любой визит можно было правильно объяснить. Очень нужный западной сети человек, поэтому его и завербовали.

— А звонок?

— Фогель скажет, что уточнял фамилию получателя груза. Одинцов подтвердит. Мы получим двух добросовестных служащих и один телефонный счёт.

Рат возвращает фотографию в сумку.

— Брать его нельзя. Теперь он поведёт нас к остальному каналу, — напоминает он.

— Он видел хвост.

— Тем более. Испуганный курьер чаще оглядывается в сторону хозяина.

— Или режет нитку, — начинаю было сомневаться я, но вспоминаю Клауса Биндера.

— Тогда узнаем, где у него нож, — Рата никак не получается смутить.

Майор говорит спокойно, но левый большой палец трёт край чашки. Своего торопливого Ганса он уже мысленно увольняет, возвращает, снова увольняет и, возможно, отправляет регулировать движение в Штральзунд.

— Пуллах получил нашу дезу, — говорит он. — Вайс своё сделал.

— А Фогель предупредил Одинцова, — напоминаю я.

— Он позвонил Одинцову. Пока только это.

— Вы сами в это верите?

— В моей работе вера оформляется отдельным приложением. У нас его нет, — отвечает Рат.

На вокзале объявляют прибытие поезда из Франкфурта-на-Одере. Люди поднимаются, тянутся к платформе. В буфет входят двое школьников с портфелями, покупают одну булочку на двоих и просят разрезать точно пополам. Продавщица разрезает, смотрит на половинки и отщипывает от большей кусок за куском, пока не считает равновесие восстановленным.

Рат дожидается, когда они уйдут и предлагает спуститься вниз.

— Там у меня машина, Фогель пошел в транспортный отдел Шенефельда.