Рат ждёт, посматривая по сторонам, пока двери лифта закроются за Байером.

— Снимок у него, — напоминаю я о том, что меня волнует.

— Он оставил его в книге. Не должен нарушить свое обещание, — Рат вполне спокоен, ведь ограничения имеются не для его.

— Значит, отдаст только после результата. Или увезёт вместе с ней, — не понимаю я конечного итога наших переговоров.

— Байер заинтересован в стабильной работе в ГДР. Он не станет нарываться на неприятности со спецслужбами, — уверен в нем майор. — У него здесь получается основная прибыль, ведь нет особой конкуренции, как у себя дома. Тут он может называть любые цены и не торговаться, выбора у наших заводов все равно другого нет.

— Он сам из разведки, поэтому умеет рисковать и блефовать, — напоминаю я ему.

Рат не спорит со мной. Он складывает каталог и заявку в папку, затем просит меня завернуть контактный мостик в чистую салфетку. Промасленная бумага испачкала стол. Мы вытираем след вдвоём салфетками до того, как официантка возвращается со счётом. Рат платит за оба наших кофе, предлагая мне не беспокоиться о сумме.

— На представительские встречи денег нам выдают вполне. Если удастся засветить людей Пуллаха и кого-то из Кельна — будет вообще отлично. Мои ожидания от встречи серьезно выросли, раз уже самому Байеру нужна наша помощь. Кто-то здорово перекрывает ему дыхание, если он готов выдать важные для меня накладные, — откровенно говорит он.

Мы спускаемся по лестнице на первый этаж отеля.

— Водитель, выполняющий поручение Байера — на самом деле наш человек, — предупреждает меня Рат, когда мы занимаем места поближе к выдаче багажа. — Он доставит чемодан на вокзал к пяти часам, как указано в заказе.

Что вообще не удивительно, люди, работающие в ГДР около иностранцев, обязательно находятся под контролем спецслужб. Правда, здесь территория МГБ, а не внешней разведки, но службы всегда между собой договорятся.

То есть их руководители.

Я смотрю на часы, сейчас пятнадцать двадцать пять, на встречу и переговоры у нас ушло час двадцать. Время еще есть с запасом для отчета Ковальчуку, и чтобы добраться до совсем рядом находящегося вокзала.

Красный чемодан появляется в вестибюле через пару минут. Он меньше, чем я ожидал, с потёртыми углами и двумя светлыми полосами на боку. Ремень плотно обвязан вокруг корпуса, хотя внутри нечему давить на крышку. Носильщик ставит его возле служебного выхода и сверяет бирку с листом доставки.

Водитель подходит со двора, высокий мужчина лет сорока в короткой кожаной куртке. Рат называет его Фридрихом, теперь мы стоим почти прямо за его спиной. Фридрих читает адрес вокзала на бирке и усмехается носильщику:

— Значит, далеко везти не надо. Мне такой заказ нравится, всего-то проехать сто метров.

— Главный вокзал. Ячейка тридцать шесть, к семнадцати ноль ноль. Вот ключ от ячейки, потом оставите его под счетом в вокзальном кафе и уйдете, вернетесь сюда же, — читает тот довольно странное указание на листе доставки.

Но Фридрих ничему не удивляется, работа у него такая.

— Машину где оставить?

— На стоянке у вокзала. Ее заберёт другой водитель.

«Ага, Рат хочет увидеть, кто пойдет за его водителем, который как бы водитель Байера», — понимаю я странный путь отхода после выполнения поручения.

Фридрих пожимает плечами. Его интересует не чемодан, а служебная машина, за которую придётся расписываться чужому человеку. Он проверяет, записан ли пробег, заставляет носильщика вписать царапину на правой двери. Только после этого убирает чемодан в багажник и готовится выезжать с парковки около гостиницы.

Рат смотрит на часы.

— Мы выйдем через две минуты. Вы можете идти к Ковальчуку, у меня есть еще свои дела. Нужно сделать несколько звонков, чтобы на вокзале все прошло правильно.

— Пойдете за ним?

— К вокзалу. За людьми возле него наблюдают другие. Встречаемся на вокзале без десяти пять, я буду в кафе.

Мы покидаем гостиницу через главный вход. Перед мозаикой фотографируется венгерская делегация. Потерянный портфель уже вернули, теперь фотограф не может усадить мужчин так, чтобы в кадре остались и корабль, и ленинградские дворцы. Самый молодой двигает стул, остальные дают ему советы на венгерском языке, в котором я не улавливаю ни одного знакомого слова.

Машина Фридриха поворачивает к вокзалу, но за ней никто не выезжает, коричневого плаща на парковке тоже нет. Рат идет спокойно, не ускоряет шаг, я поворачиваю в сторону нашей машины.

Мне сейчас довольно непривычно идти внутри чужого плана и не знать, кто стоит у следующего угла. После пяти дней, когда каждое решение я принимал самостоятельно раньше всех остальных, теперь большая часть ответственности, наконец, лежит не на мне, и такое должно меня успокаивать. Но вместо облегчения появляется раздражение, почти детское. Кто-то другой выбрал чемодан, ячейку и выход курьера, а мне оставили только наблюдать и выполнять приказ. От раздражения приказ не становится хуже, но по пути через площадь мне приходится напомнить себе об этом дважды, пока я не добираюсь до нашего «Москвича».

В машине Ковальчук сидит рядом с Геной, которого майор тут же отправляет в булочную рядом за свежей сдобой.

Когда он уходит, Ковальчук протягивает руку.

Я отдаю конверт.

— Здесь одна накладная, теперь ему нужна наша помощь с Пуллахом. Рат в курсе, сейчас организовывает прикрытие полицией и своими людьми.

— Какой уговор?

— Без десяти пять встречаемся на вокзале. Красный чемоданчик у водителя Байера. Байер хочет увидеть человека или людей Пуллаха, кто будут наблюдать за чемоданчиком. Рат хочет того же самого, думаю, и мы не откажемся посмотреть там же по сторонам.

— А вы обещали позвать Пуллах? — удивляется Ковальчук.

— Да.

— Чем? — не понимает Ковальчук.

— Просто правдой.

— Начинаю ненавидеть это слово, — лицо у майора заметно кривится.

Он читает накладную. Фирма продала боннскому посреднику двести сорок комплектов серебряных контактов. Номер изделия мне незнаком, но внизу стоит обозначение пускателя, который я видел на «Заксенверке» не раз.

— Таких контактов в комплекте четыре, — говорю я. — Здесь цена как за восемь. И масса вдвое больше.

— Ошибка?

— Если ошибки повторяются в пользу одного счёта, их обычно называют системой, — уверен я.

Ковальчук складывает лист накладной.

— Гурьев разрешил сообщить Вайсу только присутствие Байера и интерес к мюнхенской фирме. Про чемодан не было ни слова, — напоминает он.

— Чемодан полностью пустой, он просто приманка. Без чемодана они могут прислать только телефонный звонок, а не своих людей. Байеру нужны их люди, Рату тоже, нам самим знать агентов в лицо не помешает, — убеждаю я майора, что не нужно мешать моему звонку.

— Полковник заранее предполагал, что вы так скажете, — усмехается Ковальчук.

— И?

— Велел, если без чемодана вы не угомонитесь, звонить только из нашего кабинета.

Поэтому мы едем в представительство, благо до него всего пять минут езды. В кабинете Ковальчука я набираю предоставленный мне майором номер в торговом представительстве. Я звоню, представляюсь своим именем и прошу позвать Генриха Оттовича. Его здесь хорошо знают, поэтому взявшая трубку девушка ни о чем меня не переспрашивает, сразу уходит его искать.

Потом Вайс отвечает сам. На заднем плане слышатся голоса, значит, это номер телефона не в его личном кабинете или приемной.

— Андрей Николаевич? Вы уже прочли Нимцовича? Хотите поделиться своими идеями? — слышу я немного насмешливый голос Вайса.

— Только имя владельца. Даже встретился с ним, — запускаю я первую наживку.

Пауза короткая, но достаточная, чтобы что-то показать.

— Герман в Дрездене? — Вайс не удивлен, но насторожился.

— В «Неве». Книга теперь у него. Он еще очень заинтересовался фирмой, по документам которой Крамер позавчера вернулся на Запад.

— Не понимаю, о чём вы, — отвечает Вайс после довольно большой паузы.

— Тогда забудьте. В пять часов его водитель привезёт на вокзал образцы. Байер считает, что некоторые люди захотят посмотреть содержимое чемодана, — говорю я основное.

— Какие люди?

— Те, которые берут чужие книги и не возвращают владельцу.

За линией снова слышны чьи-то голоса. Вайс говорит всё тем же ровным голосом:

— Вы затеваете игру, правил которой не знаете.

— Поэтому приглашаю тех, кто знает, — я знаю, что ему ответить.

— Берегите молодого шахматиста, Андрей Николаевич. Книги иногда обходятся дороже, чем кажется, — говорит напоследок Вайс, снова намекая на то, что Аникину все еще можно испортить жизнь.

Он вешает трубку.

Ковальчук записывает время звонка.

— Ничего не подтвердил.

— Но и не спросил, кто такой Крамер, — напоминаю я.

— Это тоже ничего не подтверждает, — не согласен со мной майор.

— Зато в пять мы узнаем, умеет ли ничего не подтверждать Пуллах, — я сделал все, что мог, теперь придется только внимательно смотреть.

Без десяти пять Дрезденский главный вокзал живёт вечерней пересменкой. Из пригородных поездов высыпают рабочие с жестяными банками для ужина, у касс толпятся командированные и студенты. Одного солдата провожают сразу три женщины, каждая пытается положить ему в карман своё яблоко. В буфете «Митропы» продают сосиски, кофе и пирожные одинакового серого цвета. Дежурная по залу гоняет двух мальчишек от весов, но они возвращаются, встают вдвоём и спорят, кто из них прибавил килограмм.

Рат сидит у окна с тарелкой сосисок. Человек Ковальчука устраивается возле газетного киоска. Людей Рата я не вижу, что говорит в их пользу.

Я подхожу к нему, желаю приятного аппетита и присаживаюсь рядом.

— Не было времени даже перекусить, — объясняет он свою трапезу.

— Наша служба и опасна, и трудна, — шучу я в ответ, мы сидим молча еще несколько минут.

— Водитель, — ровно в пять говорит Рат, не поднимая глаз.

Я смотрю в стекло окна на то, что творится за моей спиной.

От входа идёт Фридрих в кожаной куртке. В правой руке — красный фибровый чемоданчик, в левой — ключ от камеры хранения. Лицо скучающее, движения свободные. Он действительно думает, что везёт только какие-то очень легкие образцы.

У табачного ларька мужчина в коричневом костюме складывает газету. Тот самый, которому в гостинице подали вазочку. Он дожидается, пока водитель пройдёт, и движется следом.

— Пуллах, — тихо говорит Рат.

— Ваши установили?

— Официант установил. Он подаёт кофе двум наружкам и считает это работой в сфере обслуживания.

Водитель подходит к камерам хранения. Возле нужной ячейки молодая мать пытается усадить на чемодан девочку лет пяти, чтобы защёлкнуть замки. Девочка смеётся и поджимает ноги. Водитель стоит немного, затем просит обоих немного подвинуться. Ячейка номер тридцать шесть заранее занята и закрыта, но Фридрих легко открывает ее ключом.

Мужчина Пуллаха замедляется у расписания.

Второй появляется от платформ. Худой, в синем плаще, без багажа. Он не смотрит ни на водителя, ни на красный чемоданчик. Смотрит на коричневый костюм у расписания.

— Вот и Кельн, — шепчет Рат.

Он проходит к кассам, покупает билет и возвращается к киоску. Всё правильно, если придётся идти за водителем на платформу, билет у него уже будет. Мужчина Пуллаха снимает шляпу, протирает ленту платком и тоже видит его. Два человека узнают друг в друге профессию раньше, чем видят лицо.

Водитель запирает чемоданчик, потом покупает кофе в буфете и быстро выпивает его, стоя у столика. Убирает ключ за пепельницу под свой чек и уходит. На его месте почти сразу оказывается худой. Он берёт пепельницу, как будто ищет свободный стол и видит ключ под бумажкой.

Коричневый костюм смотрит на него через стекло киоска.

Худой не берёт ключ. Проходит мимо, покупает коробок спичек в киоске и выходит на платформу. Человек Пуллаха движется следом — уже не за водителем, именно за ним.

Через несколько секунд от весов отделяется третий мужчина, пожилой, с хозяйственной сумкой, он тоже идёт за коричневым костюмом.

— Второй Пуллах, — говорит Рат.

Цепочка вытягивается к платформам: Кёльн, Пуллах, снова Пуллах. Красный чемоданчик остаётся в ячейке, водитель ушел в гостиницу. Каждый получает правду, которую я ему обещал. Кёльн видит, кто пришёл на его немудреную приманку. Пуллах теперь знает, что Кёльн полез к его мюнхенской фирме. Теперь им предстоит решить, что делать друг с другом.

Люди Ковальчука и Рата запоминают и фотографируют людей Кельна и Пуллаха, что теперь они будут с ними делать — я пока не знаю.

На платформу подают поезд. Солдат обнимает трёх женщин по очереди, получает четвёртое яблоко от девочки, потом вскакивает в вагон уже на ходу. Мать наконец закрывает чемодан. Мальчишки у весов обнаруживают, что автомат не принимает пуговицы, и отправляются искать настоящую монету перед вокзалом.

Через десять минут человек Кёльна возвращается один. Берёт ключ из-за пепельницы, достаёт красный чемоданчик и уносит к служебному выходу. Пуллахов нет. Они ушли за ним или он за ними — первый круг можно считать законченным.

Рат не идёт дальше.

— Этого нам достаточно, — замечает он.

— Ваши люди продолжат их вести? — не понимаю я.

— До границы вокзала. Потом мужчина из Кельна получит возможность уйти, как уже ушли двое из Пуллаха. Нам нужно было увидеть лица, а не оформить задержание без весомого повода.

Он направляется к телефонным кабинам. Я остаюсь возле буфета и смотрю, как продавщица режет колбасу одним ножом для всех бутербродов. Передо мной советский сержант считает мелочь и отказывается от кофе, когда узнаёт цену. Через минуту все равно возвращается, отдаёт монеты и просит налить без сахара.

Рат звонит меньше двух минут. Из кабины выходит женщина с ребёнком, которой он придерживал дверь. Мальчик тащит деревянный самолёт за верёвку, одно крыло цепляется за порог. Рат освобождает игрушку, затем возвращается ко мне.

— Байеру передали. Он ждёт нас в ресторане наверху.

— Через кого?

— Через человека, который не пойдёт за нами.

Мы поднимаемся в ресторан на втором этаже. Из окон видны пути, крыши составов и гостиница «Нева» за площадью. Высотный корпус кажется отсюда ближе, чем служебный выход, от которого началась поездка чемодана.

В ресторане занята половина столов. Двое польских железнодорожников обедают, не снимая форменных фуражек. Возле окна мать чистит апельсин одной длинной полосой, а девочка держит кожуру у лица и морщится от брызнувшего сока. Байер сидит в глубине, перед ним тарелка с холодной говядиной, стакан воды и все та же книга Нимцовича возле портфеля.

Он не спрашивает о чемодане сразу. Предлагает заказать еду и ждёт, пока официант принесёт меню.

— У вас до поезда меньше часа, — говорит Рат.

— До отправления сорок минут. Я уже пообедал, так что все нормально.

Он отодвигает тарелку и ждёт доклада, поглядывая на вокзальные часы.

— Наш человек видел второго, — продолжает Байер. — Тёмные волосы, серый шарф, шрам возле правого уха.

— На вокзале был человек с таким описанием. Он пошёл за вашим наблюдателем к платформам, — подтверждает Рат.

— К чемодану не подходили?

— Нет.

— За водителем?

— Тоже нет.

Байер пьёт воду и ставит стакан точно на мокрый круг.

— Значит, другой конторе нужны не мои бумаги. Они проверяют моих людей.

— Или вас, — говорит Рат.

— Для этого достаточно подождать у гостиницы, — отвечает Байер.

— Они и ждали, — предупреждает его Рат, уже зная результаты наблюдения.

Байер принимает поправку, кивая головой. Снимает портфель со свободного стула, кладёт на колени и открывает замок. Из внутреннего отделения достаёт три сложенных листа и один конверт.

— Фотография остаётся у меня до Берлина. Там её сравнят с нашим снимком Мертенса. Если человек тот же, через два дня вы получите подтверждение.

— Через торговое управление?

— Через тот же путь, которым пришла заявка.

— А если не тот?

— Верну фотографию.

Рат вопросительно смотрит на меня. По условию Ковальчука снимок можно было только показать. Байер уже унёс его из гостиницы. Забрать его сейчас означает закончить обмен без накладных. Оставить означает нарушить оговорённую границу, хотя фотография является копией и её содержание Байер увидел.

Я чувствую знакомое желание быстро решить за всех. Оно возникает прежде, чем успеваю вспомнить распоряжение Гурьева. Вчера я обещал не принимать единственных решений. Сегодня единственное решение снова кажется самым удобным.

— Фотография останется в книге, — говорит Рат. — Книгу до Берлина несёте сами. Никаких копий до проверки.

Байер закрывает портфель не сразу.

— Вы собираетесь довериться коммерсанту? — удивляется он.

— Я предлагаю условие, которое можно проверить на границе. Если книги и фото при вас не будет, наш разговор продолжится иначе, — выдвигает свои условия майор.

— На границе книги проверяют таможенники, — улыбается Байер.

— Они тоже умеют читать фамилии владельцев, — не улыбается Рат.

Байер кладёт книгу в портфель поверх фотографии. Я ничего не добавляю от себя. Облегчение от того, что решение принял Рат, смешивается с досадой на самого себя. Два дня назад я счёл бы свое молчание потерей инициативы. Сейчас оно всё равно даётся с трудом, но спорить с условием Рата мне совершенно незачем.

Граница — его зона влияния.

Три листа ложатся передо мной. Первый отпечатан на тонкой бумаге с синей сеткой. Поставщик из Кёльна продал двести сорок комплектов контактных групп посреднику в Ганновере. Второй лист является перепродажей той же партии мюнхенской фирме, третий оформлен как возврат части товара после проверки качества. Названия разные, даты идут с промежутком в четыре дня.

— Оригиналы? — спрашиваю я.

— Копии с бухгалтерских экземпляров. Печати и подписи видны. Номера можно проверить через торговые реестры.

— Почему платёж прошёл через вас?

— Первая фирма должна была мне деньги за другую поставку. Вместо возврата предложила переуступить товар. Я отказался, но соглашение осталось в их бумагах. Через полгода кто-то воспользовался оставшимся номером.

— Кто?

— Не знаю. Четвёртого документа у меня нет.

Байер накрывает ладонью гостиничный конверт.

— Мертенс передал накладные «Келлеру и сыну» для уменьшения. Счёт за работу оплатили с моего старого договора. После этого копии ушли по почте в Бонн и Гамбург. Ни контактов, ни серебра я не видел.

— Серебра? — спрашивает Рат.

— Читайте спецификацию.

Я разворачиваю первый лист полностью. В строках стоят количество комплектов, число контактных накладок и общий вес серебросодержащего сплава. Термины знакомы, но немецкие сокращения требуют времени. В первой накладной у комплекта четыре контакта. Во второй восемь. Вес меняется вместе с числом.

— Какая партия существовала на самом деле? — интересуюсь я.

— Я видел только бумагу, — пожимает плечами Байер.

— А продавец?

— Фирма существует. Склад тоже. Сейчас там другие владельцы, старую серию они не производят.

— «Келлер и сын»?

— Делали копии. Их интересовал счёт за фотографическую работу, а не содержимое накладной. Возможно, кто-то из сотрудников прочитал. Возможно, нет.

Рат убирает листы в папку, но я прошу оставить их ещё на одну минуту. Байер смотрит на часы.

— У вас есть вопрос по контактам?

— Пока по расчёту.

На первой странице указано сорок восемь килограммов сплава, на второй уже девяносто шесть. В возвратной накладной перечислены обе цифры. Если партия та же, кто-то удвоил количество контактов и вес, не изменив число комплектов. Возможно, одну бумагу выписали на полные группы, другую на половинные. Возможно, в одном случае считают чистое серебро, в другом сплав. Немецкие сокращения допускают оба чтения, а копии обрезаны у правого края.

Я не знаю, какая цифра правильная. Настоящий Соболев мог бы знать серию и состав контактов, но его память не открывается по первому требованию. Ремезов умеет читать поддельные счета, однако без заводской спецификации это только привычка подозревать ровные числа.

В моей прежней жизни от этой недели осталось голосование, две фамилии и итог на табло. Ни одна книга не объясняла, сколько раз перепечатывали накладную до того, как деньги дошли до нужного кабинета. Я знаю конец политической истории и не могу выбрать правильный вес в простой строке.

— Забираем, — говорит Рат.

— Все три, — добавляет Байер. — Если начнёте с одной, получите удобный ответ.

Рат вкладывает листы в папку и застёгивает ремень.

— Подтверждение по фотографии через два дня, — напоминает он Байеру.

— Если поезд не задержат.

— Его задерживать не будут, — обещает Рат.

Байер расплачивается за обед. Официант приносит сдачу на маленьком блюдце и ждёт, пока коммерсант пересчитает монеты. Квитанцию Байер ему возвращает.

— В счёте хлеб, которого у меня не было.

Официант проверяет, забирает старую и приносит исправленную квитанцию. Спор про отсутствующий хлеб занимает больше времени, чем передача накладных. Байер складывает новый счёт в гостиничный конверт, к квитанции за междугородний разговор.

Он поднимается, берёт портфель и протягивает руку Рату.

— По контактам ответ дам до конца недели. Товар придётся собирать на трёх складах, это не быстро.

— Заводу передадут срок, — отвечает Рат, кивая на меня.

Байер поворачивается ко мне.

— Если новые мостики окажутся толще, не стачивайте серебряную накладку. Возвращайте всю партию, — предупреждает он.

— Приёмка будет по старому образцу, — отвечаю я.

— Тогда у нас остаётся настоящая сделка, — улыбается он.

Он уходит к платформам без сопровождения. За стеклом портфель висит в правой руке, книга и фотография лежат внутри. Мы не видим, кто идёт следом. Рат остаётся у окна до тех пор, пока Байер не исчезает под сводом.

— Он вернёт снимок? — спрашиваю я.

— Если ему понадобится следующий разговор.

— А если нет?

— Тогда у Кёльна будет копия лица, которое они уже видели в Мюнхене. Большего фотография не сообщает.

Рат говорит спокойнее, чем я себя чувствую. Возможно, он действительно заранее принял эту потерю. Возможно, объясняет решение уже после того, как Байер ушёл. Я не спрашиваю, какая версия окажется верна.

Возле касс объявляют посадку. Семья у окна заворачивает недоеденный апельсин в бумагу. Польские железнодорожники надевают фуражки и уходят, оставив на столе хлеб. Ресторан освобождается раньше, чем прибывает следующая группа пассажиров.

Ковальчук появляется через десять минут. Садится на место Байера, выслушивает доклад Рата и первым спрашивает о водителе.

— Вернулся в гостиницу. Сейчас доказывает диспетчеру, что царапина на машине была до него.

— Фотография?

— У Байера до Берлина. Условие поставил я, — подчеркивает Рат.

Ковальчук смотрит на Рата, затем на закрытую папку.

— Если не вернёт, в следующий раз копии не получит.

Ковальчук больше не возвращается к фотографии и просит показать накладные.

Мы раскладываем их на столе, сдвинув в сторону тарелку Байера и исправленный счёт за обед. Бумага у листов разная. На первом краска печати впиталась и расплылась по волокнам, на втором осталась плотным фиолетовым кругом. Третий печатали на машинке с повреждённой буквой «е». Каждое появление этой буквы оставляет белую щель.

— Что заметили? — спрашивает Ковальчук.

— Пока только внезапное удвоение.

Я показываю строки. Двести сорок комплектов остаются на месте, четыре контакта становятся восемью, а сорок восемь килограммов серебра превращаются в девяносто шесть. Возвратная накладная повторяет обе величины и выводит сумму, которая не сходится ни с одной.

— Ошибка перевода? — спрашивает Рат.

— Нет. Цифры везде немецкие.

— Разная комплектация?

— Возможно. Нужно поднять заводскую запись и состав сплава.

Ковальчук собирает документы не по порядку дат, а по порядку номеров. Я снова раскладываю их рядом. Номера, печати и подписи различаются, различаются даже машинки. Но расчёт у всех трёх один, сорок восемь становятся девяноста шестью, а ошибка переходит из листа в лист без исправления.

Все три документа выписаны разными фирмами, разными машинистками и на разные заводы. Везде продаются детали для промышленной автоматики. Совпадают номер партии и сумма страховки. Одна и та же партия серебряных контактов трижды пересекает бумажную границу, каждый раз становясь дороже и ни разу не прибавляя в весе.

На последнем листе карандашом написано только:

«С днём рождения дочери я не опаздываю».

— Уедет утром, — говорит Ковальчук. — Значит, сегодня ещё будет убирать следы.

— Или прокладывать новые, — не уверен Рат.

Он складывает документы в конверт.

Мы выходим на Прагерштрассе. В витринах зажигаются огни, мокрые первомайские полотнища просохли и снова расправляются над тротуаром. Хозяин «Трабанта» оттёр с крыши красную краску и теперь показывает соседу пятно, которого в темноте уже не видно.

Книга Нимцовича остаётся у Байера. Аникин её не получит, на этот раз пустое место на полке оказывается хорошей новостью.

У нас есть три накладные. У Кёльна — два человека Пуллаха. У Пуллаха — человек Кёльна. У Рата и Ковальчука они все вместе оказываются в комплекте, что можно признать за успешную операцию.

Впервые за эти десять дней западные конторы смотрят не только на меня.

Теперь надо понять, сколько стоит подобный поворот.