Первые несколько шагов ничего на его лице не меняют. Возле столика он снимает очки, протирает одно стекло платком и снова надевает.

— Господин Рат, — узнает он Мартина.

— Господин Байер, — поднимается тот. — Знакомьтесь, инженер Соболев из советского представительства. Он разбирается в пускателях и будет нашим техническим консультантом.

Мы обмениваемся рукопожатиями. Ладонь у Байера мягкая, ногти короткие, но рукопожатие сильное, на секунду дольше просто вежливого. Акцент тоже заметный, рейнский, без малейшей попытки его спрятать.

— Герман Байер.

— Андрей Соболев.

— Знаю. Генрих Оттович хорошо о вас отзывался, — быстро удивляет меня он, пока Бортник расставляет ящички по столу.

«Вайс и тут успел предупредить Байера», — решаю я, все равно не понимая игры самого Вайса.

Все правильно, время нет смысла терять, когда нужно заключить сделку и уже потом решать другие вопросы.

Я кладу книгу Нимцовича перед ним.

— Тогда начнём с возврата вашей собственности.

Большой палец Байера останавливается на обложке, но только палец, лицо сохраняет внешнее радушие.

— Где вы её взяли? — удивляется он, как мне кажется, больше для вида.

— Генрих Оттович принёс вчера вечером. Для нашего молодого шахматиста, — объясняю я.

Байер открывает обложку, проверяет надпись и закрывает. Пал Палыч в это время снимает крышки с образцов и ничего не замечает или проявляет редкий талант замечать только то, на чём можно заработать.

— Книги часто путешествуют, — говорит Байер.

— Эта особенно, — не спорю я.

— Я одолжил её человеку в Лейпциге. Он обещал вернуть ее, но не сдержал слово.

— Герру Бернеру? — решаю я назвать имя, пусть Ковальчук был против.

Чутье старого разведчика говорит мне, что сейчас в цене откровенность в разговоре, смутными намеками ничего толкового не добьешься. Рат тоже внимательно ждет ответа, не мешая мне разговаривать с Байером.

Теперь останавливается и лицо коммерсанта. Но ненадолго, ответ я получаю совсем уклончивый.

— Вы быстро читаете, герр Соболев.

— Не книгу. Только владельческие надписи, — признаюсь я.

Официант приносит кофе. Молодой, прилизанный, с тонкими усами, прежде чем поставить поднос, он переставляет вазочку с бумажными гвоздиками с нашего стола на соседний. Там сидит одинокий мужчина в коричневом костюме и читает меню уже вверх ногами. Официант не смотрит на него ни разу.

Счёт он кладёт перед Байером. Тот приписывает номер комнаты и расписывается, не взглянув на сумму. Пал Палыч платит наличными за свой кофе, дожидается сдачи и убирает квитанцию в нагрудный карман. Для одного кофе сразу идёт на счёт фирмы, другому ещё предстоит доказать собственной бухгалтерии, что он был как-то особенно нужен международной торговле. До завершения сделки принимать любое угощение не по правилам социалистического мира, да и после нее тоже.

Байер выдвигает вперед первый ящичек.

— Контактная пластина. Серебряно-графитовый сплав. Тридцать тысяч включений без заметного износа.

Пал Палыч тут же требует объяснить, что значит «заметный» и кто будет подобное замечать на тридцать тысяч первом. Разговор на десять минут становится настоящим торгово-промышленным. Байер называет цифры и стандарты, я проверяю размеры штангенциркулем, Бортник торгуется так, словно серебро добывают лично у него во дворе. Два образца годятся. Третий толще на три десятых и в наши пускатели не встаёт.

— Можно снять кромку, — говорит Байер.

— Можно, — соглашаюсь я. — После этого гарантия останется у вас, зато напильник у нас.

— Вы инженер старой школы, — замечает он.

— Металл тоже.

Байер смеётся. Смех громкий и заразительный, за соседним столом мужчина откладывает перевёрнутое меню.

— Герр Бортник уже объяснил мне, что без вас советская промышленность ничего не покупает, — меняет тему Байер.

— Я объяснил, что без инженера мы не узнаем, что именно покупаем, — поправляет Пал Палыч.

— Мне сказали, что у вашего завода трудности со старой аппаратурой, — сразу переходит к деловой части коммивояжер.

— Трудность у снабжения. Аппаратура пока работает, но лучше позаботиться о ней заранее, — отвечаю я.

— Так обычно и начинается срочная заявка, — улыбается Байер.

Реплика звучит привычно, без попытки понравиться. Байер садится, кладёт портфель на соседний стул и читает первый лист заказа. До книги больше не дотрагивается.

— Двести сорок комплектов. Какой пускатель?

Я называю серию. Он просит образец, я разворачиваю промасленную бумагу. Контактный мостик оставляет на салфетке серый след. Байер берёт его через платок, внимательно рассматривает рабочую поверхность, затем достаёт из кармана складную лупу. Теперь изучает наш образец через нее.

— Серебряно-кадмиевый сплав. Эти ставили до шестьдесят седьмого года. Потом изменили крепление и сам состав.

— Новые не подходят по толщине, — объясняю я.

— Они и не должны подходить. Здесь лишняя половина миллиметра, — согласен коммерсант.

Он проводит ногтем по краю, хотя точного размера так не получить.

— Ваши люди пытались подложить прокладку? — показывает, что уже в курсе проблемы и знает один способ ее решить.

— Уже пытались. Пускатель держит, но принимать решение с прокладками для двухсот сорока комплектов никто не хочет, — объясняю я.

— Для одного пускателя прокладка допустима. Для всей партии решение нужно оформлять, — полностью согласен со мной предприниматель.

Байер возвращает мостик на бумагу, несколько секунд изучает подписи, спрашивает о сроке и форме оплаты. Рат отвечает за внешнеторговое объединение. Расчёт пойдёт через клиринговый счёт, техническую приёмку проведут на заводе, перевозку должна взять продавшая сторона. Всё это относится к настоящей сделке. Байер делает пометки в гостиничном конверте, уточняет упаковку и просит не обещать цеху поставку раньше июля.

— В Федеративной Республике такие контакты ещё есть на складах, — говорит он. — Но продавцы очень любят вспоминать об их редкости после того, как услышат слово «Восток». Поэтому быстро и незаметно скупить не получится, нужно какое-то время, две-три недели, как минимум, за прежнюю цену.

— Нам нужен точный расчёт, а не ваше сочувствие, — отвечает Рат.

— Поэтому я и спрашиваю о платеже.

Разговор мог бы продолжаться без книги. Пал Палыч получил бы ответ, управление подготовило письмо, Байер заработал процент. Даже если накладных не окажется, сделка не исчезнет.

К нам подходит администраторша.

— Герр Байер, Кёльн готов. Кабина номер три.

— Наконец-то, — он смотрит на часы. — Сорок две минуты. За такое время моя жена успевает передумать, простить и снова передумать.

Он извиняется и идёт к телефонным кабинам. Через стекло видно, как он снимает трубку, дожидается голоса и сразу меняется. Плечи опускаются, свободная рука ложится на стеклянную перегородку.

— Гизела? Да, я. Нет, не кричи, слышно хорошо… Я помню про торт. Шоколадный, не ореховый. Сабина ореховый не любит, это ты любишь… Свечей двенадцать. Почему тринадцать? Ей двенадцать исполняется, не надо торопить ребёнка… Красная коробка в шкафу, ключ у соседа. Нет, до среды не открывать. Скажи ей, что я буду к обеду. Обязательно.

Он долго слушает, улыбаясь так, как не улыбался ни разу за столом. Потом просит дать трубку дочери. Мы не слышим ответа, только его голос:

— Маленькая, папа всё помнит. Да. И колокольчик тоже. Нет, цвет не скажу. Потому что тогда какой это подарок? Спи сегодня и завтра. В среду можешь не спать… Целую.

Байер вешает трубку, секунду стоит, глядя на чёрный аппарат, и возвращается.

— Дети считают, что отцы существуют для подарков и обещаний, — говорит он, садясь. — Самое приятное — они правы.

Пал Палыч поднимает образец к свету.

— Двенадцать — хороший возраст. Моя в двенадцать потребовала собственный ключ от квартиры. Я дал. Через неделю потеряла и потребовала новый замок, — поддерживает он отцовскую тему.

Они обсуждают дочерей, замки и цену контактов. Байер уступает четыре процента, Бортник требует восемь, сходятся на пяти и дополнительном комплекте образцов. Пал Палыч записывает всё на обороте листа с первомайской разнарядкой.

— Я позвоню на завод, — говорит он. — Они сегодня до четырёх. Если начальник снабжения уже ушёл, поймаю дома. У него жена трубку берёт честнее.

Он уходит к стойке. Байер дожидается, пока широкая спина скроется за искусственной пальмой. Официантка ставит перед ним кофе. Байер просит чай и оставляет чашку с кофе нетронутой. Когда она уходит, он наконец кладёт ладонь на серо-зелёный переплёт.

— Теперь обойдемся без заводского серебра, герр Соболев. Где вы её нашли?

— Книгу принёс ваш знакомый по имени Вайс. Сказал, что она предназначалась нашему сотруднику.

— А где она была до Вайса? — интересуется Байер.

— Этого он не объяснил.

Байер открывает заднюю крышку и проверяет владельческий штамп. Большим пальцем проводит по выцветшему адресу, потом перелистывает несколько страниц без пометок. Возле главы о блокаде он задерживается, будто ищет оставленный когда-то лист.

— Я дал её Гансу Бернеру еще в ноябре. Он обещал вернуть через неделю. Видите, как бывает с книгами. Забирает один, а возвращают другие люди.

— Он обещал передать такое же издание другому человеку, — напоминаю я довольно острую тему.

— Алексей Аникин.

Имя произнесено ровно, я тоже никак не показываю, что ждал его.

— Откуда вы знаете?

— Бернер спрашивал, можно ли достать второй экземпляр. Я нашёл один в Бонне, но он не успел забрать.

— Уехал раньше? Мне тоже сообщили про его отъезд.

Байер закрывает книгу и не спрашивает, кто сообщил. Возможно, ему известен путь Бернера до границы, а возможно, только факт отъезда. Различить эти возможности по его лицу не удаётся.

Рат придвигает к себе каталог, освобождая место на столе.

— В субботу возле дрезденской стройки человек, связанный с мюнхенской фирмой, убил местного инженера. Он ушёл через Западный Берлин. Человек по имени Крамер вчера прошёл Фридрихштрассе с документами торгового представителя. Его встретила служебная машина, люди из нее сфотографированы.

— Какой фирмы?

Я называю мюнхенскую фирму из записной книжки. Он не переспрашивает написание.

— Время?

— Четырнадцать пятьдесят.

— Машина?

— Не установлена. Известно только, что его встретили у вас.

— «У вас», — повторяет Байер и внимательно смотрит на меня. — Значит, всё-таки не только инженер.

— Инженерам тоже иногда дают часы для вопросов.

Он смотрит на моё запястье. Там Соболевские часы, дешёвые, советские.

— Что вы хотите купить этой информацией?

— Понять, почему вашу книгу носит человек Пуллаха, — запускаю я первый пробный шар.

— Вы уверены, что Вайс — человек Пуллаха? — внешне заметно удивляется Байер.

«Наверно, тогда все же нет, Вайс не работает на Кельн», — понимаю я по удивлению коммерсанта.

— Нет, — признаюсь я.

— Хороший ответ.

— Поэтому и пришёл к вам, а не к нему, — тут же объясняю свой выбор.

Байер отодвигает кофе. Его радушие никуда не исчезает, просто становится ясно, что оно умеет обходиться без лишнего тепла.

— Ваш молодой шахматист поступил разумно, — говорит он. — Сразу рассказал майору Ковальчуку про журнал и Бернера. Разумные молодые люди редки. Их особенно жалко ломать.

Я не шевелюсь, слушая столь откровенное признание старого разведчика, которое у него тоже откуда-то взялось.

— Если к вечеру одно кёльнское письмо окажется на столе у оберст-лейтенанта Кранца, Аникина не посадят. Он ведь признался сам. Его просто уберут от шифров, вернут в Союз и ещё лет десять будут спрашивать на каждой аттестации, почему он принимал подарки от иностранца, даже обычный шахматный журнал. Иногда, герр Соболев, чтобы уничтожить человека, не нужно доказывать его вину. Достаточно сделать его неудобным для начальства, — еще раз весьма откровенно говорит Байер, называя свою цену за нашу информацию.

Это обычный шантаж, но уже изрядно запоздалый. Теперь пришло время давать ответ на него.

Я достаю снимок Крамера и кладу поверх заявки. Байер не берёт его сразу. Смотрит с расстояния, затем надевает очки плотнее и подносит фотографию к свету.

— Он назвался Куртом Мертенсом, — сразу вспоминает характерную внешность.

«Хорошее сведения для меня и Рата», — ценю я откровенность Байера за нашу откровенность.

— Где?

— В Мюнхене. Приходил в «Келлер и сын» за копиями технических паспортов. Платил наличными и просил отдельные счета на каждую работу.

Рат вынимает карточку с адресом фирмы и кладёт рядом. Байер сравнивает телефон, улицу и почтовый индекс.

— Эти данные открыты, — говорит он.

— Поэтому их можно легко проверить, — соглашается Рат.

— Фотография тоже?

— Снята в поезде до перехода. Время и пункт есть в пограничном журнале.

Байер возвращает снимок.

— Мертенс приходил дважды. Во второй раз принёс три накладные на контактные группы. «Келлер и сын» должен был переснять их и уменьшить до формата почтового конверта. Заказ обычный, если не читать количество.

— Вы их читали?

— Я проверял счёт фирмы. Копирование оплатили через одну из моих контор.

— Зачем фототехнической фирме ваши деньги?

— Ей мои деньги не требовались. Человек, проводивший платёж, использовал старое соглашение. Я заметил это после квартального отчёта.

Он открывает гостиничный конверт, где лежат сложенный счёт за междугородний разговор и квитанция ресторана. Накладных среди них нет.

— Эти копии у вас? — спрашивает Рат.

— В портфеле.

— Мы принесли фотографию и сведения о переходе, — напоминает он нашу цену.

— Вы принесли фотографию человека, которого мои знакомые уже потеряли. Мне нужно понять, кто сейчас идёт за мной, — спорит с ним Байер.

— Об этом мы договорились отдельно, — не уверен сейчас Рат.

— Для вас отдельно. Для меня всё происходит в один день, поэтому договор один, — выставляет свое условие Байер.

Байер говорит без нажима. В его голосе нет испуга, но портфель он поставил между собой и спинкой кресла, а не под стол. Когда возле лифтов появляется мужчина в коричневом плаще, Байер перестаёт складывать квитанции. Мужчина проходит к стойке, покупает открытку и просит марку. Байер продолжает только после того, как тот отходит к письменному столу.

— Мюнхенская фирма существует восемь лет, — говорит Байер. — В ней три служащих, два телефона и ни одного склада. По официальным документам она торгует промышленной автоматикой. По нашим — оплачивает расходы, которые Пуллах не хочет проводить через собственную бухгалтерию. Мы держим её почту под наблюдением. Неделю назад кто-то запросил копии четырёх накладных, связанных с этой фирмой.

— Кто?

— Если бы я знал имя, мы разговаривали бы иначе. Запрос пришёл через старый канал людей Гелена. В тот же день Бернера начали вести плотнее. А потом Крамер приехал убивать немецкого инженера, — негромко рассказывает он.

«Да, он все знает, что убит именно инженер».

— Не только убивать. Он искал документы, бывшие в тот момент при инженере, — говорю я.

— Значит, документы касались не одного вашего покойника, — согласен коммерсант.

Байер складывает конверт пополам и убирает обратно.

— В накладных были детали? — спрашиваю я.

— На бумаге всегда есть детали. Бумага не любит пустоты. Серебряные контакты, реле, измерительные головки. Всё дорогое, маленькое и такое специальное, что таможенник предпочитает просто поверить печати, — рассказывает Байер.

— Куда шёл товар?

— В Бонн. Через две посреднические фирмы.

Рат говорил о боннской кассе. Байер называет Бонн и накладные. Между этими словами лежат ящики с деталями, которых, возможно, никогда не существовало.

Я не произношу такие слова вслух. Байер и без меня знает свою половину.

— Покажите накладные.

— Зачем?

— Я инженер. Вдруг бумага ошиблась в деталях.

— Бумага не ошибается. Ошибаются люди, которые её заполняют.

Он смотрит в сторону стойки. Пал Палыч всё ещё говорит по телефону и свободной рукой показывает администраторше размер какой-то детали. Потом Байер предлагает мне:

— Давайте совершим маленькую торговую операцию, герр Соболев. В четыре часа мой водитель отвезёт на вокзал красный чемоданчик с образцами. В камере хранения его будет ждать человек. Пуллах полагает, что в чемоданчике копии тех самых накладных. Я хочу увидеть, кого они пришлют за ними и на что пойдут ради них.

— Откуда Пуллах узнает? — не понимаю я.

— Вы сами им скажете.

— Вайсу? — теперь я начинаю догадываться, на кого намекает коммерсант.

— Кому сочтёте нужным. Вы ведь тоже хотите проверить свою догадку, — Байер непробиваем.

— А если они заберут водителя вместе с чемоданом? — спрашивает Рат.

— На дрезденском вокзале? Тогда у Кранца будет лучший первомайский подарок в его жизни, — усмехается Байер.

— Ваш водитель знает, что везёт?

— Он знает, что везёт образцы.

— И что служит приманкой? — становится интересно мне.

— Это не улучшит его вождение. Ему не нужно знать лишнего.

Байер произносит данные слова без жестокости. Водитель для него — просто деталь механизма, которой не требуется знать назначение всего станка.

— Что получу я? — становится интересно мне.

— Копии накладных. Настоящие.

— До операции?

— После.

— Тогда одну до, — настаиваю я.

Он улыбается.

— Пять процентов и дополнительный комплект образцов? Вы с Бортником явно учились в одной школе торговаться.

— Только у разных учителей, — не спорю я.

Байер достаёт из портфеля тонкий конверт и кладёт под книгу, которую пододвигает ко мне

— Одна. Остальные две — если Пуллах все же придёт за чемоданчиком.

Я пока не тянусь за конвертом.

— Аникина не трогаете, — у меня есть свое отдельное условие для нашего нового договора.

— До следующей сделки не трогаем, — сразу же соглашается Байер.

— До тех пор, пока он сам не даст вам новый повод, — поднимаю я ставку повыше.

Байер думает и кивает.

— Согласен.

Я забираю копию и кладу в свой портфель.

Возвращается Пал Палыч. Начальник снабжения нашёлся дома, но разговаривать отказался, потому что красит окно. Его жена выслушала условия и пообещала к утру убедить мужа, что пяти процентов скидки и образцов достаточно.

— В семье всегда надо искать человека, который принимает решения, — довольно заключает Бортник.

— Святая истина, — говорит Байер.

Мы допиваем свой кофе. Коммерсант-разведчик снова становится коммерсантом, ругает таможню, хвалит саксонские станки, обещает достать уплотнения, которых нет даже в Чехословакии. На прощание суёт Пал Палычу пачку рекламных проспектов и просит передать Маргарите Тихоновне очень красивую коробку кёльнских конфет. Пал Палыч принимает конфеты с достоинством государственного представителя и тут же бдительно уточняет, не входят ли они в цену контактов.

— Просто подарок Маргарите Тихоновне, — улыбается Байер. — От знакомого ее знакомого.

Когда Бортник уходит, Байер сразу показывает нам на человека в коричневом плаще. Показывает не рукой, просто описывая его в тот момент, когда он отворачивается.

— Наши люди видели его вчера в Лейпциге, — говорит он. — Другого заметили уже здесь. Первый следит за мной. Второй следит за первым.

— Который из них тогда ваш? — спрашиваю я.

Байер недоумевающе смотрит на Рата.

— Разве русскому инженеру разрешено задавать такие вопросы?

— Инженеру разрешено слышать ваш ответ, — нейтрально отвечает майор.

— Наш человек не станет брать чемодан. Он должен увидеть того, кто захочет взять, — откровенно объясняет коммерсант.

Названия ведомства он не произносит. Коричневый плащ пишет открытку, медленно выбирая каждое слово. За соседней колонной молодой мужчина листает газету и держит её слишком высоко для чтения сидя. Возможно, это вторая группа. Возможно, обычный гость ждёт освободившийся телефон. Но его мой опыт все же сразу выделил из толпы.

— Чемодан пуст, — говорит Байер. — Водитель не знает ничего и вернётся в гостиницу после ячейки. Если кто-то попробует открыть её, тогда может вмешаться полиция. Пока мои бумаги останутся при мне до окончания проверки.

Байер прячет квитанции обратно в конверт.

— Я передам еще две накладные, если описание человека в коричневом подтвердится на вокзале.

— Вы уже знаете его лицо, — напоминает ему Рат.

— Я хочу знать, куда он смотрит, когда чемодан останется без водителя, — объясняет тот.

Рат соглашается коротким кивком. Торг заканчивается не рукопожатием, а тем, что Байер убирает фотографию Крамера под книгу и придвигает обе вещи к себе.

К кофе он так и не притрагивается. Чай приносят, когда встреча почти закончена. Байер выжимает лимон ложкой, отпивает один раз и спрашивает, можно ли получить копию заводской заявки для окончательного расчёта. Рат разрешает переписать номер, но сам лист не отдаёт.

Пока Байер записывает, официантка забирает холодный кофе и ставит на его место вазочку с сахаром для чая. Край белой манжеты у неё распорот, из шва тянется длинная нитка. Она замечает мой взгляд и подворачивает ткань внутрь.

— Дверь у кухни цепляет, — говорит она. — Ещё в субботу обещали поправить, но все не сделают.

Байер продолжает писать, Рат просит убрать кофе у него, который он уже допил. Официантка уносит чашку, старательно придерживая рукав ладонью.

В пятнадцать часов Байер закрывает портфель.

— На вокзале я буду в ресторане возле центрального зала. Мой поезд отправляется после пяти часов.

— Если наблюдение не подтвердится? — спрашивает Рат.

— Вы вернёте мне первую накладную. Я уеду с книгой и заявкой на контакты. Коммерческая встреча всё равно состоялась, поэтому деньги нужно зарабатывать. Контакты есть на складах, теперь нужно их осторожно скупить. Я знаю, как подобное можно устроить, наверно, один во всей Федеративной Республике, — немного хвастает он.

— Заявка пока останется у нас, — предупреждает его Рат.

— Тогда я останусь с её номером. До встречи в ресторане, господа.

Он поднимается, благодарит за чай официантку и идёт к лифтам. Мужчина с открыткой уже исчез. Молодой человек у колонны все еще читает спортивную страницу.