В понедельник, двадцать четвёртого апреля, Ковальчук приезжает без четверти восемь, в служебном костюме и с лицом человека, убеждённого, что ночь придумали исключительно для нарушения правильного распорядка жизни.

Фрау Кемпе принимает его за врача, спрашивает, не следует ли Андрею Николаевичу лежать, но остаётся недовольна ответом. Ковальчук говорит, что некоторым людям лежать действительно полезнее, но назначать это должен не врач.

У меня в комнате он надевает перчатки, берёт книгу и читает надпись.

— Вы её хотя бы не дочитали? — с явным скепсисом спрашивает меня.

— Только обложку разглядел, товарищ майор. Все для дела и ничего больше! — убежденно отвечаю сам.

— Уже большое достижение, — не слишком он верит мне.

Он перелистывает страницы. Поля исписаны карандашом, короткие варианты, вопросительные знаки, одна позиция разобрана на полстраницы. Писал сильный шахматист и нетерпеливый человек, потому что там, где Нимцович советует медленно стеснять противника, владелец дважды предлагает немедленный размен.

Ковальчук останавливается на визитной карточке.

— Вайс видел, что здесь имя?

— Если не видел, ему пора сменить профессию, — уверен я.

— Мы пока не установили его профессию, — сомневается Ковальчук.

— Он тоже со мной не делился, чем именно занимается, — усмехаюсь я.

Ковальчук убирает карточку обратно между страницами и смотрит на телефон у конторки, видимый через открытую дверь.

— Поедем сразу в представительство.

Во дворе плотник возвращается за старой рамой. Она не проходит в калитку, плотник разворачивает её то одной, то другой стороной, а фрау Кемпе даёт советы из окна. Увидев нас, она прерывает руководство.

— Доктор велел гулять?

— Недалеко, — говорит Ковальчук.

— Все мужчины так говорят, — получаем мы финальный приговор.

Раму наконец выносят на улицу. В газетной заплате, которой вчера закрывали пустой проём, за ночь появилась дыра, сквозь неё смотрит напечатанный глаз какого-то партийного деятеля.

В представительстве сегодня дежурит Нина. Она печатает фамилии для первомайских значков и складывает готовые карточки на подоконник, где клей сохнет быстрее. Рядом стоят три банки гуаши и портрет, которому не хватает правого уха, художник из Дома дружбы обещал закончить после обеда, но уехал за красной краской и не вернулся.

Нина видит книгу у меня в руках и успевает прочитать ее название.

— Это Алексею Сергеевичу? — тут же спрашивает она.

— Пока нет.

— Он с утра спрашивал, — удивляет меня подобной фразой она.

— Скажите, что книга задержалась на таможне, — отвечает майор.

Ковальчук открывает дверь своего кабинета.

— Лучше ничего не говорите. Особенно про таможню, — все же предупреждает он Надю.

Внутри Ковальчук кладёт книгу на стол и делает два звонка, отпуская меня попить чаю у тети Зины в буфете. Через двадцать минут только я возвращаюсь в его кабинет, как туда сразу же входит Рат — без галстука, в светлой рубашке, с папкой, на которой чужой рукой красиво написано: «Турнир железнодорожников». Видимо, какая-то связь по вопросу шахмат действительно существует.

— Вот и Нимцович, — говорит он. — Я уже начал думать, что Бернер просто хвастался.

Я кладу книгу перед ним. Рат открывает сразу на владельческой надписи.

— Герман Байер, — читает он. — Тогда всё стало немного хуже.

— Для кого?

— Пока для нашего стола. За ним прибавился ещё один серьезный игрок.

Ковальчук садится напротив.

— Без шахмат, Мартин.

— Без шахмат его зовут так же. Пятьдесят два года, Кёльн. Фирма настоящая, налоги платит, запчасти продаёт. В ГДР ездит по торговым разрешениям, на границе предъявляет накладные, спорит с таможенниками о каждом вскрытом ящике. Женат, две дочери, дом с садом. По воскресеньям жарит мясо для соседей.

— И работает на Федеральное ведомство по охране конституции? — говорит Ковальчук.

— Мы считаем, что работает. Кёльн считает, что этого никто не знает. Байер считает, что это одно и то же, — усмехается Рат.

Рат поворачивает книгу ко мне.

— В наших бумагах он Коммерсант. Бернера вёл он. Не обязательно лично, но теперь понятно, что книга пришла из его хозяйства. Вторая западная группа, о которой я говорил в клубе, следила именно за людьми Байера.

— Пуллах?

— Вероятнее всего. Кёльн ловит восточных агентов у себя дома. Пуллах ходит за нашу границу и очень не любит, когда домашняя служба заглядывает в его дырявые карманы. Иногда у них получается сотрудничество. Тогда они пишут совместную справку о том, почему виновато именно другое ведомство в случившемся провале.

Я вспоминаю вчерашнее соглашение с Кранцем и чувствую, что случилось тоже самое соглашение.

На столе звонит телефон. Ковальчук снимает трубку, выслушивает и протягивает её Рату.

— Вас. Опять шахматный турнир.

Рат говорит по-немецки. Сначала односложно, потом просит повторить фамилию, записывает время на обороте папки и кладёт трубку.

— Байер въехал вчера через Варту. Машина с кёльнским номером, четыре ящика образцов, гостиница «Нева». Сегодня у него встреча с людьми «Заксенверка» насчёт контактных пластин. Во вторник должен быть в Лейпциге.

— Очень кстати, — говорю я. — Про контактные пластины.

Ковальчук удивленно смотрит на меня.

— Нет, — сразу отвечает он.

— Я ещё ничего не предложил, — возмущаюсь я.

— Поэтому отвечаю заранее. Просто экономим время, — Ковальчук неумолим.

Рат решительно подвигает мне книгу.

— Он её именно вам принёс. Не мне и не майору. Значит, встречу с Байером уже предложил сам Вайс. Только не назвал место.

Ковальчук стучит пальцем по столу.

— Вайс мог просто одолжить книгу у знакомого коммерсанта, — пытается он найти слабое место в аргументах Рата.

— Мог, — соглашаюсь я. — Бернер мог просто обещать ту же книгу Аникину. Пуллах мог просто следить за Бернером. А Крамер смог просто перейти Фридрихштрассе с серьезной раной, повязкой и документами торгового представителя.

— Не увлекайтесь словом «просто», — предупреждает меня Ковальчук.

Дверь распахивается без стука. Пал Палыч Бортник входит с мотком красного шнура на плече и листом ватмана под мышкой.

— Василий Тимофеевич, у вас дырокол есть? Наш сломали, а портрет без дырок к древку не привяжешь! — он видит Рата, книгу и наши лица. — У вас совещание?

— Шахматное, — нейтрально говорит Рат, ведь мы все трое сидим над книгой про шахматы.

— Тогда я вовремя. Знаете, кто сегодня в «Неве» сидит? Байер. Тот самый, который в прошлом году хотел продать нам немецкие подшипники по цене французского коньяка. Сейчас предлагает подходящие контакты для пускателей. Вроде подходящие, поэтому мне в два часа туда ехать.

Он замечает надпись в книге и саму визитку на столе.

— А это же его визитка. Вы разве знакомы с Байером?

Ковальчук закрывает глаза на секунду.

— Пал Палыч, дырокол у Нины.

— Я у неё был. Она сказала, у вас, — спорит Бортник.

— Тогда возьмите и уходите.

Бортник находит дырокол на шкафу, проверяет на краю ватмана и задерживается у двери.

— Андрей Николаевич, вы поедете? Вы в контактах понимаете, значит, там точно нужны. А то он мне опять будет рассказывать, что серебро дорожает. У них всё сразу дорожает, как только видят советский паспорт.

— Поедет, — говорит Рат.

— Не поедет, — одновременно говорит Ковальчук.

Пал Палыч переводит взгляд с одного на другого и вздыхает.

— Я тогда машину к половине второго подам. Вы пока договоритесь, кто у нас сегодня внешняя торговля. Я специально просил Вайса его сюда пригласить, помните, Андрей Николаевич? — напоминает он мне разговор из вечера прошлого четверга.

Я киваю, что помню.

Он, наконец, уходит. В коридоре Нина спрашивает, зачем он пробил портрету лоб. Бортник отвечает, что отверстия будут сверху, если не держать товарища вниз головой.

Ковальчук провожает его взглядом.

— Когда-нибудь он войдёт в чужую операцию, продаст всем шнур и выйдет с дыроколом, — в сердцах говорит он.

— Зато легенда самая настоящая, — говорит Рат. — Советские инженеры встречаются с западным торговцем по делу. Книга возвращается владельцу. Мы смотрим, зачем все же Вайс связал две конторы через вашего Аникина.

Только теперь я понимаю замысел Вайса, если все обстоит именно так, как сейчас сказал Рат. Но не доверять ему у меня нет основания.

— И что мы говорим Байеру? — интересуется Ковальчук.

— Правду, — говорю я. — Ту часть, которую он сможет проверить. Крамер, смерть гражданина ГДР, мюнхенская фирма, время перехода. Кёльн полезет проверять Пуллах. Пуллаху сообщим, что Байер получил эту часть правды. Они повернутся друг к другу.

— А мы окажемся между ними, — недовольно говорит Ковальчук.

— Мы уже сейчас между ними. Только пока оба смотрят в нашу сторону и не видят друг друга, — объясняю я, Рат согласно кивает головой.

Потом Рат перестаёт улыбаться.

— Если Байер действительно ведёт Бернера, его интересует боннская линия. Если Крамеровская фирма касается той же линии, он отдаст нам что-нибудь взамен. Не из дружбы, конечно. Только затем, чтобы мы понесли это к себе и начали шевелиться там, где ему нужно.

— Меня такое вполне устраивает, — соглашаюсь я.

— Меня нет, — говорит Ковальчук. — Но это уже более полезное чувство, чем утреннее.

Он звонит Гурьеву. Докладывает коротко: книга, имя, Байер, гостиница. Потом слушает дольше, чем говорит. Наконец прикрывает микрофон ладонью.

— Полковник спрашивает, что именно вы собираетесь отдать.

Я перечисляю. Имя Крамера, смерть Биндера, название фирмы, время и место перехода, сам факт встречи на западной стороне. Всё это Кёльн может проверить у себя. Ни слова о записной книжке, часах, Вайсе и наших договорённостях с Лоренцем.

Ковальчук повторяет в трубку. Снова выслушивает полковника.

— Разрешил. Сказал принести сдачу.

— А если не дадут?

— Тогда хотя бы чек.

К половине второго дождь заканчивается. По Прагерштрассе тянет мокрым бетоном и молодой листвой. Рабочие крепят к фонарным столбам красные полотнища, одно срывается и накрывает припаркованный «Трабант». Хозяин машины стоит рядом и спорит с бригадиром, считать ли подобный экспромт праздничным оформлением или повреждением частной социалистической собственности.

В понедельник после обеда книгу Нимцовича везут в гостиницу «Нева» вместе с заводской заявкой на контакты для пускателей. Книга лежит в моем портфеле, заявку тоже держу я, а маршрут от представительства до гостиницы уже записан в двух журналах.

Заявка самая настоящая, Пал Палыч просит двести сорок комплектов для старой серии, которую на заводе в ФРГ продолжают ремонтировать, хотя выпуск прекратили несколько лет назад. На обложке уже стоят подписи начальника цеха, снабженца завода и человека из внешнеторгового управления. Между ними красным карандашом вписана просьба принести образец. Контактный мостик лежит у меня в кармане, завёрнутый в промасленную бумагу.

Просьбу Пал Палыч передал Вайсу в четверг за карточным столом, я ее сам слышал. За выходные она прошла через управление, получила номер и превратилась в основание для встречи с западногерманским коммерсантом. Воскресная книга только определенно указала мне, с каким именно коммерсантом.

Ковальчук сидит рядом с водителем и читает заявку второй раз. Возле последней подписи он задерживается, будто надеется обнаружить там фамилию Вайса, но на бумаге её нет.

— Кто выбрал именно Байера? — спрашиваю я.

— Заявка пришла на него.

— Через знакомого Вайса?

— Через торговое управление. У знакомых Вайса в таких учреждениях обычно имеются высокие должности. Тем более пускатели уже конкретно так нужны, как мне сообщили на заводе.

Майор возвращает лист, не запрещая продолжать рассуждение, но и не помогая ему. После вчерашнего распоряжения Гурьева это почти отдельная форма доверия.

«Нева» стоит у начала Пражской улицы новым высоким домом, который ещё не успел стать привычной частью города. Тёмные окна повторяются на фасаде до самой крыши. На низком крыле каменная Нева несёт мимо Дрездена ленинградские дворцы, корабль и воду, собранную из разноцветных кусочков. Люди, выходящие с главного вокзала, видят мозаику раньше старого центра.

Перед гостиницей высаживают венгерскую делегацию, мужчины в одинаковых светлых плащах разбирают чемоданы, спорят о бирках и не замечают, что один портфель остался в автобусе. Водитель сигналит уже с поворота, самый молодой бежит следом. Швейцар смотрит на погоню без тревоги. За два года работы он, вероятно, видел, как иностранцы забывают вещи и потом обвиняют в этом границу, гостиницу и собственных переводчиков.

Гостинице еще нет и двух лет, она пахнет новым пластиком, полировочной пастой и международностью. В вестибюле чехи пересчитывают чемоданы, советский полковник требует обязательно номер с ванной, а молодожёны фотографируются возле искусственной пальмы. Невеста держит букет обеими руками, жених всё время смотрит не в объектив, а на чемодан, который оставил у стойки.

У стойки регистрации женщина из Праги требует второй ключ, хотя в её комнате живёт только один человек. Портье объясняет порядок медленно и не повышает голоса. За его спиной висят часы Москвы, Берлина, Парижа и Гаваны. Московские отстают на минуту от моих, парижские показывают то же время, что Берлин.

Рат уже нас ждёт возле окна с папкой внешнеторгового объединения на коленях. На столике перед ним лежат два каталога промышленной аппаратуры и карточка с гостиничным номером. Серый костюм тот же, что был в шахматном клубе, только галстук затянут выше. Со стороны он выглядит человеком, которому назначили переговоры и заставили ждать более важного гостя.

Ковальчук садится напротив, не снимая пальто. Бортник уходит искать Байера в одиночку, нам нужно пока между собою еще раз переговорить.

— Герман Байер приехал вчера из Лейпцига, — говорит Рат. — В Дрездене пробудет до семнадцати часов. Уезжает на поезде с главного вокзала.

— Что узнали в своей конторе про него? — спрашивает Ковальчук.

— По документам и по доходам обычный коммерсант. Он сводит западные фирмы с восточными заказчиками, берёт процент, иногда выкупает небольшую партию особо нужного товара сам для последующей перепродажи. В прошлом году провёл через Лейпциг три сделки с подержанными линиями.

— И пишет отчёты в Кёльн? — спрашивает майор.

Рат поправляет край папки.

— После поездок на Восток сообщает фамилии людей, с которыми встречался. Иногда добавляет содержание разговора. Мы знаем это с шестьдесят восьмого года, когда в одном отчёте оказался наш человек.

— Почему его не закрыли тогда? — не понимает Ковальчук. — Не закрыли въезд?

— Потому что он действительно торгует. Его клиенты получают наши станки, наши предприятия получают детали, Кёльн получает бумагу. Если убрать Байера, через месяц появится другой посредник, которого мы не знаем, но он уже не будет торговать.

У соседнего столика официант меняет пепельницу, хотя в ней лежит только одна спичка. Разговор прерывается, пока он протирает стекло и выравнивает чашки ручками в одну сторону. Ковальчук дожидается, когда тележка отъедет к ресторану.

— Пуллах к нему имеет какое-то отношение?

— Люди Пуллаха использовали две фирмы Байера для перевозки документов и однажды провели через его счёт деньги. Байер утверждает, что узнал об этом позже.

— Вы ему верите?

— В той части, которую можно проверить, все оказалось правдиво. Все остальное — неизвестно, — убеждать в невиновности Байера Рат никого не собирается. — Работаем с теми, кто есть. Всем коммерсантам нужна высокая прибыль и почти все стучат отчеты или в БНД, или в Кельн.

Рат раскрывает каталог на странице с электромагнитными пускателями. Между листами лежит фотография Крамера, снятая в поезде. Рядом вложена карточка с адресом «Келлер и сын» и мюнхенским телефоном.

«Значит, люди Рата вели Кремера еще раньше. Но все же дали ему выполнить задание. Как я и думал, с его уходом все не просто, — теперь понимаю я. — Кому-то нужно, чтобы агент западной разведки убил гражданина ГДР и скрылся в ФРГ. Чтобы дернуть за конец нити в нужный момент».

Здесь уже примешана высшая политика, которую я не знаю. Теперь не хочу даже спрашивать, Клауса такое знание не вернет.

— Байер знает, что мы хотим говорить о контактах, — продолжает он. — О книге не знает. О Крамере тоже. И о Мюнхене не знает.

— Что получаем от него?

— Он обещал интересующие нас документы по трём поставкам. Поэтому сначала посмотрит, что у нас есть.

— Обещание было кому?

— Человеку из торгового управления. Сейчас без фамилий, — предупреждает Рат.

Ковальчук берёт фотографию за самый край.

— Соболев показывает её только после того, как Байер назовёт мюнхенскую фирму сам.

— Он может не назвать, — говорит Рат.

— Тогда фотография вернётся в папку.

Я кладу заявку рядом с каталогом. Контактный мостик в кармане плаща давит на бедро, когда сажусь.

— Моя часть разговора где заканчивается? — спрашиваю на всякий случай.

— Там, где заканчивается пускатель, — отвечает Ковальчук. — Крамера не допрашиваете. Про Кёльн не спрашиваете. Поездки Байера не перечисляете. Книгу возвращаете владельцу и слушаете.

— А если он спросит, где она была?

— Скажете правду, которую разрешил сказать Гурьев. Книгу оставил человек, уехавший на Запад. Она попала к вам через Вайса.

— Имя Бернера?

— Можно назвать, если Байер назовёт первым, — решает Ковальчук.

Рат закрывает каталог, но руку оставляет на обложке.

— После встречи будет ещё одна часть. О ней попросил сам Байер, хочет что-то проверить с нашей помощью. Что-то типа проверки с чемоданом, который его человек сдаст в камеру хранения на вокзале. Нужен именно его человек и имитация ценного багажа, чтобы идущие следом сразу клюнули.

Ковальчук смотрит на него.

— Что внутри чемодана?

— Ничего. Приметный ничейный чемодан взяли мои люди в гостиничной кладовой. Замок не работает, одна застёжка держится на проволоке.

— Водитель знает задачу?

— Знает номер ячейки и путь обратно. Его работа заканчивается после того, как повернётся ключ и закроет ячейку. Задерживать его не за что, подходить к нему никто не будет. Вокзал контролируют наши люди и уголовная полиция.

— Уголовной полиции что сообщили?

— Проверка возможной кражи багажа. Если чемодан откроют, они найдут гостиничную квитанцию и пустую подкладку.

— Кто предложил операцию? — интересует Ковальчука.

— Сам Байер. Возле него две группы. Одну он считает своей, вторую людьми Пуллаха. Хочет убедиться до отъезда, что это именно они.

— А вы хотите увидеть обе? — понимает Ковальчук.

— Если они придут на вокзал, тогда обязательно увидим.

Рат произносит это без уверенности человека, заранее распределившего всем места.

— Чемодан может уехать один. Наблюдатели могут не сдвинуться. Байер способен придумать вторую группу, чтобы заставить нас охранять его от первой. У плана остаётся достаточно способов ничего не доказать, — признается он.

Мне как раз нравится, что план не требует заранее назначенного результата. Последние дни я слишком часто принимал за хороший план тот, в котором противнику оставили только один разумный ход. Стоило это сделать и успокоиться, как он тут же находит второй, более изощренный.

Ковальчук проверяет время и поднимается.

— Я буду в машине у западного выхода. После гостиницы Соболев идёт только с вами. В представительство вернётся со мной.

— Через вокзал, — уточняет Рат.

— Вокзал включён в маршрут.

Майор забирает мой лист с расписанием, ставит рядом с гостиницей короткую отметку, расписывается и возвращает его мне.

— Даже если увидите знакомое лицо, сами за ним не идёте, — в который уже раз предупреждает меня.

— Понял.

— Вчера тоже понимали, — теперь я не понимаю, что он имеет ввиду, но спорить больше не хочу.

Он говорит спокойно, но укол всё равно достигает места, куда направлен. Я складываю лист в карман рядом с контактным мостиком, бумага шуршит о промасленную обёртку.

Ковальчук уходит, мы видим, как он пересекает площадку перед гостиницей, пропускает автобус с делегацией и садится в «Москвич». Через стекло видно, что машина отъезжает не сразу.

Рат берёт книгу из моего открытого портфеля и кладёт возле заявки.

— Байер придёт через пять минут.

— Вы с ним уже встречались? — понимаю я.

— Один раз. Он продавал полиграфическую линию в Лейпциге. Я представлял покупателя.

— Купили?

— Нет. Линия оказалась старше своих документов.

— Он знал?

— Знал, что мы всё равно проверим. Уверял, что его тоже обманули, но недостаточно убедительно, — усмехается Рат.

В ресторане начинают накрывать столы к обеду. Две официантки раскладывают приборы, третья записывает недостачу стаканов. Возле лифтов пожилая супружеская пара спорит, кому возвращаться за забытым зонтом. Мужчина уже снял перчатки и ищет ключ, женщина нажимает кнопку вверх.

Байер выходит из лифта вместе с Бортником, вместе с тремя деревянными, небольшими ящичками образцов. Их несет Пал Палыч, как я понимаю, по просьбе Байера.

С виду ему около пятидесяти пяти. Он среднего роста, плотный, в тёмном костюме, который хорошо сидит на плечах и собирается складками возле талии. Коротко подстриженные серые волосы открывают высокий лоб. Волосы, ещё густые, зачёсаны назад, на правой щеке темнеет россыпь лопнувших сосудов.

В правой руке у него тонкий кожаный портфель, в левой гостиничный конверт. Он замечает Рата по указанию Бортника, затем меня и только после этого книгу.