Возле пансиона стоят два велосипеда. Один, хорошо знакомый мне, принадлежит фрау Зайдель, второй незнакомый, мужской, с потёртой рамой и туго натянутой цепью. Звонок у двери не работает после утреннего визита электрика, поэтому я стучу костяшками по стеклу. Фрау Кемпе выходит из кухни с полотенцем через плечо.

— Вас ждут в столовой, герр Соболев, — довольно торжественно предупреждает меня хозяйка.

— Кто? — не сказать, чтобы я не был удивлен, потому что гостей вообще-то не жду.

— Герр Вайс. Назвался сразу, объяснил причину и вытер обувь. Я не нашла основания выставить его на улицу, — кажется, Вайс сразу понравился хозяйке, что вообще не удивительно.

«Он кавалер старой школы, теперь таких не выпускают», — сразу понимаю я, как Вайс смог настолько заметно очаровать довольно суровую к незнакомцам хозяйку.

Сама фрау Кемпе в кружевном воротнике, который надевает только для людей, способных оценить настоящий порядок. На столе стоят две чашки и тарелка с печеньем, предназначенная, судя по его виду, не для обычных жильцов.

После слов Гурьева прошло меньше часа. Я не знаю, видел ли Вайс машину утром, получил сведения со стройки или выбрал воскресенье раньше. Фрау Кемпе молча ждёт ответа.

— Он давно пришёл?

— Семь минут назад. Я угостила его кофе. Вам приготовить?

— Приготовьте, пожалуйста, — прошу я.

Сам собираюсь с мыслями, пытаюсь выстроить линию правильного поведения, чтобы не выглядеть мальчиком для битья.

В кресле и правда сидит Генрих Оттович Вайс. Сидит у окна на том же месте, где утром лежала газета герра Фалька.

Пиджак застёгнут, светлые дорогие перчатки сложены на колене. Рядом с ним лежат шляпа, тонкий кожаный портфель и свёрнутая вечерняя газета. Пальто висит на вешалке, влажное на плечах. Он, значит, приехал недавно или просто хочет, чтобы это так выглядело.

«Собрался меня ждать? Значит, важное дело его привело ко мне, никак не иначе», — я до сих пор все еще удивлен.

— А вот и наш инженер, — говорит фрау Кемпе. — Герр Вайс уже решил, что вы избегаете гостей.

Вайс поднимается. Та же сухая ладонь, то же короткое пожатие. Теперь вблизи от него пахнет дождём и хорошим табаком.

«Все-таки табаком, — чувствую я, вспомнив русского в салоне „Вартбурга“. — Но это опять может быть только маска. Он дает почувствовать запах, только что стоит за новым окном?»

— Простите за воскресный визит, Андрей Николаевич. Я рассчитывал застать вас после обеда, — проявляет хорошие манеры Вайс.

«Уже не первый раз заехал в пансион. Что же его привело ко мне?»

— Сегодня день вышел немного длиннее обычного воскресенья, — приходится признать.

Во время рукопожатия левая манжета отступает, я сразу вижу запястье без часов. На нем белеет узкая полоса кожи, не успевшая сравняться цветом с рукой. В четверг под той же манжетой были старые командирские часы со светлыми полоскам на стрелках днем, которые в темноте светятся зеленоватым цветом.

Вайс замечает мой пристальный взгляд. Не одёргивает рукав и не переводит руку под стол, кажется, даже хочет, чтобы я лично убедился в их отсутствии. Садится обратно на кресло, отпивает кофе, ставит чашку точно на блюдце. Кофе фрау Кемпе заварила настоящий, как легко можно понять по вкусному аромату, который никогда не дает ячменный муфедук.

— Слышал, у вас снова была тяжёлая суббота, — говорит он.

— На стройке перепутали допуск, — говорю, как о чем-то совсем незначительном я.

— В городе говорят про медь, на которую покушались? — улыбается гость, четко отслеживая мои реакции на лице.

— Пусть говорят, медь уважительный повод всегда и для всего. Вернулись из Лейпцига? — спрашиваю я, чтобы переменить разговор о том, что ему знать не положено.

«Пусть он даже знает лучше меня, но я ничего не должен докладывать господину Вайсу», — в том, что он нам никакой не товарищ, я уже полностью уверен.

— Утренним поездом. Торговля любит ранние поезда и поздние протоколы. Простите, что без звонка, — еще раз извиняется гость. — Но у меня есть достаточно серьезный повод. Я принёс кое-что вашему молодому шахматисту.

Он открывает портфель и достаёт книгу в серо-зелёном переплёте. Немецкое издание Арона Нимцовича — «Mein System». Обложка потёрта у корешка, между страницами часто торчат бумажные закладки, кто-то ее очень активно изучал.

— Аникину? — спрашиваю я.

— Кажется, так его зовут. Алексей Сергеевич. Вы ведь им интересуетесь, — вдруг полу спрашивает-полу утверждает Вайс, не задавая сам никакого вопроса, на который обязательно нужно отвечать.

Поэтому я и не отвечаю сразу, интересоваться своими сотрудниками, медленно проваливающимися в настоящую беду, входит в мои обязанности, как каждому человеку из комитета. Но внешняя торговля не должна задавать настолько наглые вопросы комитету.

«Вайс ждет моей негативной реакции, чтобы я попробовал указать ему его место, — догадываюсь я. — Зачем-то ему такое нужно?»

Фрау Кемпе приносит новый кофейник. Возле Вайса ставит сахар, мне напоминает после разговора зайти на кухню за йодом, в общем, проявляет большую заботу. Потом фрау Кемпе сама наливает мне кофе в фарфоровую чашку, показывает сервис высшего уровня.

У двери она даже спрашивает Вайса, останется ли он к раннему воскресному ужину, чего я от нее вообще не ожидаю. Получив вежливый отказ, хозяйка уходит проверять воскресное жаркое на кухню.

Вайс дожидается, когда она отойдёт к кухне, и только тогда кладёт книгу на край стола.

— Откуда вы знаете, что я им интересуюсь? — считаю я нужным задать подобный вопрос.

— Одинцов рассказывал, — небрежно отмахивается гость. — У вас маленькая колония, Андрей Николаевич. Здесь трудно интересоваться человеком в одиночку, все про всех знают.

«Вот так просто объясняет распространение секретной информации своим хорошим знакомством? Опять провокация!» — теперь уверен я.

Вопрос подхода к Аникину с Одинцовым точно никто не обсуждал, ни сам виновник, ни Ковальчук, ни Гурьев, ни я. Информация секретная, если не сказать больше, совершенно секретная для остальных работников представительства.

Одинцов действительно не мог рассказать, если только сам Аникин не разболтал свою жизненную проблему дальше. Но в присутствии фрау Кемпе данное объяснение нельзя ни проверить, ни оспорить, не устроив серьезной сцены.

«Теперь хоть и немного, но сдает Одинцова», — не понимаю я сейчас нового косвенного признания Вайса.

«Если только тот все еще не завербован? Но многие факты уже определенно указывают, что он работает на наших врагов!» — уверен я.

— Я пришёл к вам не из любопытства, — говорит Вайс.

Он подвигает ко мне книгу. На тиснёном корешке стоят имя Нимцовича и название «Mein System».

— Алексей Сергеевич Аникин искал это издание. Наш общий знакомый обещал ему книгу и уехал, не выполнив обещания. Вещь осталась у меня, поэтому решил передать ее вам. Вы всё равно увидите Аникина раньше, — продолжает удивлять меня гость своей откровенностью про общего знакомого.

Который работает или на Кельн, или на Пуллах, или на обе конторы сразу.

Помня, что за каждое подобное откровение он берет слишком высокую цену, я пока даже не понимаю, что ему нужно.

— Общего знакомого звали Бернер? — спрашиваю через какое-то время.

— Вы уже все знаете. Значит, мне не придётся объяснять его поспешный отъезд, — улыбается Вайс.

— Вы с ним встречались? — вопрос, который может что-то приоткрыть.

— В Дрездене слишком мало людей, которые интересуются одновременно внешней торговлей и шахматами, — начинает как бы уже признаваться Вайс во встрече с засвеченным разведчиком, но потом резко ломает смысл своей первой фразы. — Встречаться для этого не обязательно.

Ответ ничего не подтверждает. Поэтому Вайс мог получить книгу от Бернера, от человека, следившего за Бернером, или купить сегодня утром.

Книга остаётся лежать между нами.

— Почему не передали в представительство? — такое я тоже должен спросить в сложившейся ситуации.

— Я не хотел оставлять книгу у дежурного. К тому же я ехал мимо вашего пансионата, — сухо отвечает Генрих Оттович.

Мужской велосипед у входа не годится для долгого пути, на шинах сухо. Вайс мог оставить машину за углом, приехать трамваем или действительно идти мимо.

— Который час? — спрашивает он.

Настенные часы показывают без десяти четыре, а мои идут на две минуты медленнее. Я смотрю на стену.

— Без десяти четыре.

— Часы фрау Кемпе спешат, — замечает Вайс.

— На две минуты, — подтверждаю я.

— Вы сравнивали?

— Хозяйка объявляет по ним завтрак. Приходится, — в подобном объяснении нет ничего странного.

Вайс берёт чашку левой рукой, манжета снова отступает и открывает светлую полосу на запястье.

— Свои часы я отдал мастеру, — говорит он. — Они давно уже показывали одно и то же время.

«Да, а еще очень хорошо описаны в книжке Крамера. Наверняка, он встречался с Вайсом лично, подобные шифры требуются именно для опознания при встрече», — напоминаю себе я.

— Значит, неисправность найдут быстро, — я опять не понимаю его мотива подчеркнуть подозрительный момент.

— Если мастер спросит, когда они остановились, — не уверен Вайс.

— Обычно он спрашивает, — уверен я сам.

В кухне звякает крышка кастрюли. На втором этаже открывают кран, вода проходит по трубам и стихает. Вайс пьёт кофе, не глядя на книгу.

— Аникин говорил вам, зачем ему Нимцович? — вдруг спрашивает Вайс.

— Чтобы лучше играть, насколько я понял, — пожимаю я плечами.

Теперь сам Вайс молчит, разглядывая красивый кофейник.

— Хорошая книга, наверно, — говорю я.

— Хорошая. Нимцович учит не торопиться с атакой. Сначала ограничить фигуру, отнять у неё поля, только потом решать, стоит ли брать. Молодым данная тактика обычно кажется весьма скучной, — рассуждает мой гость.

— Молодые любят ходить вперёд, — соглашаюсь я ним я.

— Не только молодые, — уточняет Вайс.

Какое-то время Вайс молчит, потом все же произносит очередную заманчивую провокацию.

— Маргарита Тихоновна сегодня звонила, — говорит он. — Сердилась на Инге. Та обещала принести чулки к Первому мая и исчезла. Вы её после нашего вечера не видели?

— Нет.

— Жаль.

Он произносит это, разглядывая не меня, а тёмную кромку кофе в чашке.

«Инге попала в разработку, а теперь находится в розыске, — я понимаю, что данную информацию Вайс знает уже давно. — То есть именно он сам решал, стоит ли ей появляться на встрече с ожившим покойником. Все же отправил, хотя это было бы верное задержание, не придумай Инге очень ловкий ход с исчезновением. Или это уже сам Вайс решил сдать заведующего ателье ради своей верной помощницы?»

За окном мальчишки начинают барабанить по перевёрнутому жестяному тазу. Фрау Кемпе кричит из кухни, что после восьми часов двор принадлежит жильцам, а не революции. Барабан смолкает, слышатся смех и топот убегающих ног.

— Вы ее читали? — киваю я головой на книгу.

— Давно. У Нимцовича мне нравилось отношение к заблокированной пешке. Её можно не брать. Она остаётся противнику, но закрывает дорогу его же фигурам, — теперь гость смотрит мне в лицо.

«Но ведь он сейчас говорит именно про меня, что такая пешка я сам», — сразу же понимаю я.

— Пешка может далеко пойти, — говорю я.

— Если ей оставили поле. Но сама не может ничего, — подчеркивает Вайс. — Опытные игроки никогда не дадут пешке свободного поля.

«Пешка теперь и сама опытный игрок. С моим опытом в подобной деятельности я ни в чем не уступаю тому же Вайсу, несмотря на молодость Соболева, — могу я себе сказать сейчас. — Сейчас я и правда — пешка, но могу пройти в ферзи. Даже должен там оказаться».

Вайс ставит чашку на блюдце так осторожно, что фарфор касается фарфора почти без звука.

— В городе говорят, вчера стреляли на стройке, — продолжает уже знакомую тему Вайс. — И что там был какой-то русский.

— В городе к утру было семь русских. К вечеру, наверное, стало больше, — улыбаюсь я. — Слухи, самое обычное дело.

— Вы считали?

— За сегодняшним завтраком услышал от соседей. Мяснику на углу рассказала кондуктор трамвая, — отказываюсь я отвечать на его провокационные вопросы, с некой издевкой сейчас сам провоцирую гостя.

Он едва заметно улыбается.

— Значит, слухи преувеличивают.

— Обычно они просто торопятся, — подтверждаю я.

Вайс кладёт левую ладонь на книгу. Белая полоска исчезает под манжетой.

— Передадите Аникину?

— Обязательно.

— Только попросите вернуть. У книги есть хозяин, — ставит он условие зачем-то.

— У всего есть хозяин? — считаю нужным спросить я.

— Почти у всего. Иногда вещь долго ходит по чужим рукам, поэтому люди начинают ошибаться.

Он смотрит на меня поверх чашки. Из кухни доносится звон посуды, фрау Кемпе — в нескольких шагах.

На столе между нами лежит Нимцович. В управлении Гурьева — осталась записная книжка Крамера, где есть описание примет Вайса. В кармане Лоренца — вырванный лист с моей фамилией, результат непростого соглашения, по которому все молодцы.

Теперь человек, которому, по моему мнению, подчинялись Биндер, Крамер и Инге сидит рядом и откровенными намеками обещает полностью заблокировать мне будущую жизнь в комитете.

«Посмотрим, дорогой Генрих Оттович, куда нас обоих выведет жизнь», — хочется мне сказать гостю, но я молчу.

Уже давно знаю, что не обязательно оставлять за собой последнее слово. Результат показывают именно дела.

— Мы не доиграли, Андрей Николаевич, — говорит Вайс. — Помните?

— Помню. И уверен, что доиграем обязательно, — теперь я тоже бросаю Вайсу определенный вызов.

— Вот и хорошо. Я не люблю незаконченных партий, — вот сейчас его слова кажутся мне незаметной угрозой.

Но я уже понимаю, что все обстоит совсем не так, как сейчас мне кажется.

Если Вайс имеет отношение к Крамеру, то пришел не для того, чтобы закончить работу. В столовой фрау Кемпе для этого слишком светло, слишком тесно и слишком много печенья. Он проверяет сейчас совсем другое, что я вынес со стройки, заметил ли пропавшие часы, говорила ли со мной Инге. После «Цур Линде» и Йоханнштадта третий выстрел подряд связал бы все подобные события даже для самого ленивого следователя.

— После вчерашнего дня ваши главные фигуры будут заняты вами, Андрей Николаевич. Вооружённый инженер, чужие машины, поездки вне маршрута, человек в розыске под прачечной. У начальства возникает желание сначала ограничить движение, потом строго выяснять подробности, — теперь Вайс уже ничего не скрывает.

«Вот и новая угроза для меня, открыто и без лишних реверансов, — понимаю я. — Все-таки я спровоцировал обычно невозмутимого герра Вайса. Поэтому он не смог сдержаться».

Слова перечислены не в том порядке, в каком их мог бы узнать какой-то сосед по пансиону. Оружие относится к Пишену, машины к моим поездкам последних дней, маршрут к служебным журналам представительства. Стройка только даёт повод сложить их вместе, но все мои прегрешения известны Гурьеву. Ведь именно он пока решает, что из них было сделано неправильно, а что — настоящий подвиг на службе Родине.

«Только одно мое чудесное спасение повело все спланированные Вайсом события по совсем другому пути. Где всем хватило и побед, и поражений, так что теперь наступило шаткое равновесие. Поэтому Вайс и пришел проведать меня, чтобы еще раз посмотреть на человека, который все же выжил, хотя по его приказу должен был обязательно умереть», — теперь понимаю я.

«Он хочет понять, почему все пошло не так. Наша сеть не разгромлена, в отличии от западной, за простую смерть Биндера, к которой его приговорили, как использованное изделие, пришлось очень дорого заплатить. Еще возможен серьезный международный скандал, когда всплывет, что западные ликвидаторы убивают на территории ГДР ее же граждан. Все данные для подобного расследования и оглашения результатов у наших служб есть. И выпущенный за Стену агент, и встречающие его там спецслужбы. Вопрос только в том, нужно ли подобное осложнение в тот момент, когда в Бонне решают судьбу восточных договоров. И нужны ли они на самом деле Советскому Союзу и ГДР?» — задумываюсь я первый раз.

— Соседи такого знать не могут, — говорю я.

— Это не городской слух, — не спорит Вайс.

— Тогда служебный? Внешняя торговля лезет не в свои дела? — немного щелкаю я по носу своего оппонента.

— Это пока черновик. Даже без подписи. В понедельник он станет трудным вопросом для вашего начальства, — любезно объясняет мне Вайс, делая вид, что не заметил моего щелчка.

— Почему вы говорите мне об этом? — становится интересно.

— Чтобы вы не приняли проверку за случайность, — тут же предупреждаем меня Вайс.

— Это предупреждение?

— Нет. Проверка уже подготовлена, предупреждения не будет, — отрезает он.

«Откуда у него выход на наш верх, если он может так быстро осложнить мне жизнь? — сейчас задумываюсь я в первый раз. — Книги жалоб около комитета не висит. Значит, я все же здорово испортил планы Вайсу, если он сам пришел угрожать и провоцировать, чтобы получить хоть какую-то информацию. Ничем другим его поведение я объяснить не могу».

Вайс берёт с колена перчатки.

— Если вас будут держать на заводе, и вы станете каждый день три раза отмечаться у дежурного, новый человек с пистолетом никому уже не понадобится, — сейчас он очень серьезен, потому что говорит самое главное.

— А если бумаге не поверят? — интересует меня.

— Проверка всё равно начнётся, — убежден Генрих Оттович, но все же не уверяет меня, что она обязательно плохо для меня закончится.

На втором этаже закрывают окно, стекло коротко дребезжит в раме.

Вайс встаёт, оставив книгу на столе.

— Передайте Аникину. Книга ему пригодится.

Он надевает перчатки, светлая полоска на запястье исчезает, и выходит из столовой, не прощаясь. В прихожей фрау Кемпе открывает ему дверь, Вайс галантно благодарит её и выходит.

— Вежливый человек, — говорит она. — Только кофе почти не пил.

— Может быть, торопился, — задумчиво говорю я, ведь мне тоже совсем не до кофе.

Но раз уж хозяйка решила нас угостить из своих личных запасов, не выпить свою чашку будет крайне невежливо с моей стороны.

«Теперь меня будут сперва ограничивать. Отнимать маршруты, людей, доверие начальства — ровно так, как он только что объяснял на примере шахмат. Совпадение это или предупреждение, я пока не знаю. Но дверь за Вайсом закрывается, а наша партия действительно продолжается», — размышляю я, отхлебывая из чашки.

Фрау Кемпе уносит кофейник. На блюдце Вайса лежит нетронутый кусок сахара. Велосипед отъезжает от дома, звенит на перекрёстке и через несколько секунд смешивается со звоном трамвая. В столовой остаёмся я, Нимцович и часы над буфетом, отстающие ровно настолько, чтобы хозяйка каждый вечер успевала удивиться.

Я закрываю дверь столовой и беру книгу. Переплёт потёрт у нижнего края, страницы раскрываются возле главы о блокаде, но никакой записки между ними нет. На форзаце карандашом стоит старая цена, частично стёртая пальцем.

Рат уже предупреждал меня не смотреть сначала на обложку, поэтому я сразу снимаю обложку. На внутренней стороне стоит маленький владельческий штамп, почти стёртый у края. Чернила выцвели, но имя и адрес ещё читаются.

Hermann Bayer. Köln-Lindenthal.

Ни шифра, ни тайника. Обычная владельческая надпись человека, который не любит терять книги. Ниже стоит дата — август шестьдесят девятого и номер телефона. Между страницами лежат две закладки из гостиничных счетов и визитная карточка: «H. Bayer. Technischer Handel».

Подшипники, уплотнения, электрические контакты, поставки промышленного оборудования. Адрес в Кёльне, телекс, три представительства.

Бернер обещал Аникину Нимцовича, но Бернер уехал без книги. Вайс привёз её из Лейпцига и предупредил, что у книги есть хозяин. Хозяин теперь мне известен, наша партия все еще продолжается.

Ковальчуку я звоню сразу. Он выслушивает про визит Вайса, исчезнувшие часы и имя под обложкой, велит убрать книгу в ящик и ждать следующего утра.

— Сегодня уже все разошлись. Пусть хотя бы вечер воскресения побудет воскресением, а не продолжением рабочей недели, — принимает он довольно мудрое решение.