Потом Лоренц возвращается, а Ковальчук снова уходит, чтобы не мешать высоким договаривающимся сторонам.

Переговоры продолжаются, потому что все нужно обговорить сейчас, пока Кранц ждет доклада Лоренца.

— Все с меня? — спрашиваю я.

— Пока только половина, — говорит Лоренц и сейчас явно перегибает палку.

— Вам вполне хватит. Крамер существует, машина существует, кровь совпадёт, мюнхенский номер записан на почтамте. К полудню у Кранца будет западный убийца и фирма, которую можно проверять до Первого мая, — даю я будущие расклады, подходящие всем. — Даже книжка Крамера будет у вас, дальше уже ваше дело, делится ей с Кранцем или нет, — откровенно говорю я.

— А у вас останется вторая половина, — не соглашается Лоренц.

— У меня останется то, чего я пока не могу доказать даже себе, — отвечаю я.

Лоренц проводит светом фонарика по пустой бухте, по пятнам на полу, по кирпичам. В луч попадает карандашный штрих на стене — Клаус отмечал уровень воды. Криминалисты его не заметили.

— Генрих Оттович Вайс тоже во второй половине? — спрашивает он.

Я с удивлением смотрю на него.

— Какого Вайса? — специально коверкаю фамилию, хотя этого делать все же не стоит.

Если Лоренц спрашивает про Вайса, значит, уже подозревает его. Или заведующий ателье дал показания, или поймали Инге, но фамилия теперь явно на слуху и в МГБ про него знают.

— Значит, эта фамилия тоже во второй половине, — резюмирует гауптман.

Он знает достаточно, чтобы поставить мне ловушку, но недостаточно, чтобы понять, попал ли я в неё. По моему лицу и лицу самого Лоренца прочесть результат нельзя.

— В вашем варианте протокола, — говорю я, — Биндер работал на западную сеть и был убит своим человеком. Зачем тогда его защищали советские товарищи?

— Потому что он согласился дать показания на сообщников. Только вчера утром, а не неделю назад, — легко все объясняет Лоренц.

— Думаете, Кранц поверит?

— Кранц поверит документу, в котором он своевременно санкционировал совместную операцию и раскрыл западного ликвидатора. Особенно если документ покажут наверху раньше, чем каких-то свидетелей.

Лоренц отдаёт Кранцу готовую победу и подписывается под ложью, которую однажды могут начать проверять.

— Инге? — спрашиваю я.

— Еще разыскивается.

— За что?

— Пока за то, что не остановилась по требованию сотрудника. Всё остальное зависит от того, что найдём в Мюнхене. Возможно сразу сотрудничество с врагами социалистической Родины.

— Вы её не возьмёте, — сомневаюсь я.

— Вчера я тоже был в этом уверен, — а вот у Лоренца уже есть какие-то зацепки насчет того, где сейчас может прятаться Инге.

Он выключает фонарь, несколько секунд мы стоим в темноте. Затем из прохода показывается свет — возвращается Шульц.

— Договорились? — спрашивает Лоренц.

— Крамер и Мюнхен — ваши. В протоколе меня нет. О том, что упало около сторожа, мы не разговаривали для Кранца. Вайса тоже нет, — подвожу я итоги переговоров.

— Я не обещал, что Вайса нет, — спорит Лоренц.

— Тогда и Крамера нет, — отрезаю я.

Свет приближается. Лоренц коротко кивает.

— Хорошо. В сегодняшнем протоколе Вайса нет, — идет он на небольшую уступку, чтобы получить возможность спрашивать потом.

Шульц входит в камеру, неся под мышкой свёрнутый поводок.

— Ветеринар забрал обоих, — сообщает он. — Сторож лёг в фургон рядом с собакой и сказал, что иначе будет сопротивляться органам.

— Вы предупредили врача?

— Врач сказал, что после вчерашнего одним пациентом больше его не удивить.

Лоренц протягивает руку за блокнотом Шульца. Перелистывает схему, вырывает лист с моей фамилией, складывает вчетверо и убирает в карман.

— Герр Соболев прибыл после перестрелки как технический консультант. Подземные вводы показывал майор Ковальчук. Исправьте время.

Шульц ошеломленно смотрит сначала на него, потом на меня.

— Но женщина в прачечной…

— Ошиблась, — убежден гауптман.

— Она очень уверенно ошиблась, — качает головой Шульц.

— Включите это в служебную характеристику её ошибки, — приказывает гауптман

Шульц вздыхает, зачёркивает строчку и начинает переписывать заново, а мы поднимаемся наверх.

Наверху дождь уже прекратился. Возле будки Кранц уже закончил разговор и держит в руках чистый лист из машинки прораба. Ковальчук стоит у ворот, курит и наблюдает, как криминалист пытается закрыть чемодан на мокром капоте полицейской машины.

— Ну, как? — сразу же спрашивает Кранц гауптмана.

Лоренц называет Крамера. Без пауз, возраста и биографии, словно фамилия лежала у него со вчерашнего вечера. Затем диктует мюнхенский номер и название фирмы.

Кранц слушает, с каждой подробностью его лицо становится спокойнее.

— Связь с Пуллахом?

— Предварительно. Крамер работал у людей Гелена. Вчера перешёл на Фридрихштрассе с документами торгового представителя.

— Почему сигнал на границу опоздал?

— Потому что имя получили после перехода.

— Только теперь получили. Значит, эту часть в доклад не включаем, — решает тут же Кранц.

Он входит в будку, кладёт лист на стол прораба и быстро пишет несколько строк. Чернила расплываются на сырой бумаге, Кранц промокает их чужой производственной ведомостью.

— Формулировка пока такая: западногерманская диверсионная группа ликвидировала гражданина ГДР, своего агента, намеревавшегося добровольно сотрудничать с органами. Совместными действиями личность нападавшего установлена. Благодаря бдительности советских товарищей он ранен и вынужден был бежать. Гауптман, приложите фотографию, описание фирмы и заключение по крови. К одиннадцати часам.

— У нас нет подтверждения, что фирма связана с Пуллахом.

— Поэтому вы напишете «предварительно».

— И нет совместной операции, — напоминает Лоренц.

Кранц смотрит на Ковальчука, затем на меня.

— Теперь уже есть. Или советские товарищи предпочитают объяснить отдельно, зачем вооружили инженера и спрятали нашего гражданина под прачечной?

— Совместная, конечно, — говорит Ковальчук. — Именно по вашему запросу.

— Вот видите, гауптман. Факты наконец договорились, — усмехается Кранц. — Нужно им было только немного помочь.

Кранц ставит подпись под листом и передаёт его Лоренцу.

— Пипера с наружного наблюдения снять. До понедельника пусть разбирает архив по мюнхенской фирме. Если там ничего нет, вернёте на улицу. Если есть — я решу, кому докладывать.

— Он выполнял мой приказ, — напоминает Лоренц.

— Плохо выполнял, — Кранц уже все решил и менять свое решение не собирается.

— Тогда накажите меня.

— Вас я наказываю работой, гауптман. Это гораздо надёжнее, — оберст-лейтенант явно доволен итогом расследования.

Кранц выходит, водитель подаёт ему зонт и галоши. Оберст-лейтенант надевает их, не касаясь руками, ведь водитель придерживает каждую за пятку, и идёт к машине. Прораб дожидается, когда чёрная «ЭМВ» выедет за ворота, после чего осторожно поднимает промокательную ведомость.

— Это учёт бетона за неделю, — говорит он. — Тут теперь подпись оберст-лейтенанта.

— Сохраните, — советует Шульц. — Может пригодиться при перевыполнении плана.

Прораб не понимает, шутит он или говорит серьёзно, но на всякий случай кладёт ведомость сушиться.

Лоренц передаёт лист с подписью Кранца Ковальчуку.

— Ваш экземпляр будет к обеду.

— Вы быстро изменили историю, — говорит майор.

— История осталась. Я изменил порядок фамилий, — сухо замечает тот.

Ковальчук читает формулировку, складывает лист.

— А если Крамер заговорит из-за Стены?

— Тогда он подтвердит, что работал на Запад и убил нашего гражданина. В деталях мы с ним разойдёмся, но это уже обычная работа, — уверен Лоренц.

Лоренц смотрит на меня.

— Герр Соболев, до понедельника постарайтесь не оказываться рядом с трупами, тайниками и государственными границами. У меня уже накопились другие дела, пора заняться только ими.

— А пивные? — спрашиваю я.

— В пивных можете появляться. Только кружку теперь выбирайте сами.

Он уходит к своим криминалистам, а мы с Ковальчуком направляемся к машине. На площадке снова работают отбойные молотки, перед Первым мая дежурную бригаду вывели и в воскресенье.

В машине Ковальчук дожидается, пока ворота останутся за поворотом.

— Что про Вайса? — сразу же интересует его.

— Лоренц назвал его сам. Я не подтвердил, — отвечаю я.

Внутри представительства готовятся к Первому мая. Нина печатает списки колонны, тётя Зина считает красные гвоздики и ругается, что профком заказал двести штук на сто восемьдесят семь человек: «Тринадцать цветов, значит, опять понесут начальству». Аникин стоит возле её стола с двумя древками и пытается выяснить, кому положено нести портрет, если портрет тяжелее того, кому положено.

— Андрей Николаевич, — зовёт он, увидев меня. — Вы в воскресенье обещали доиграть.

— Не сегодня, Лёша.

Он сразу серьёзнеет.

— Плечо?

— Работа, — вздыхаю я.

— Я принесу доску в пансион. Там тихо.

— Не надо. И западные журналы пока никому не показывайте.

Аникин краснеет, кивает и подхватывает древки. Одно оказывается длиннее другого, поэтому портрет между ними перекашивается, тогда тётя Зина велит сначала построить социализм на одинаковых палках.

Гурьев выслушивает нас без единого вопроса. Чёрная книжка лежит перед ним в прозрачном пакете, рядом — фотокопии страниц. Когда Ковальчук доходит до фамилии Вайса, полковник снимает очки.

— Лоренц произнёс её сам?

— Да, — говорю я. — Спросил, не входит ли Вайс во вторую половину.

— И вы?

— Спросил, какого Вайса.

— Неплохой ответ. Только слишком поздний, чтобы быть убедительным, — признает Гурьев.

Он надевает очки и смотрит на лист Кранца.

— Совместная операция, — читает. — По нашей информации, но под руководством органов ГДР. Оберст-лейтенант действовал своевременно. Очень хороший документ. В нём всем хватило заслуг и никому — хоть какой-то вины.

— Кроме Крамера, — говорит Ковальчук.

— Крамер за Стеной. Ему можно теперь много, — уверен полковник.

Гурьев откладывает лист.

— Мюнхен отдать было правильно. Фирму они получили бы сегодня. Имя — дороже, но без него Лоренц не удержал бы Кранца. Книжка остаётся у нас, Вайс — тоже. Пока только фамилией, не человеком в разработке.

— Лоренц знает, что у нас что-то есть на него, — говорит Ковальчук.

— Пусть знает. Он сегодня подписал бумагу, которая делает его нашим соучастником. Мы отдали ему ровно столько, чтобы он не захотел показать эту бумагу посторонним.

Полковник поворачивается ко мне.

— А теперь домой, старший лейтенант. Спать.

— Сейчас только начало дня.

— Для вас — конец вчерашнего дня. До вечера из пансиона не выходить. Если придёт Лоренц — звоните. Если придёт Инге — не геройствуете и звоните. Если придёт Вайс…

Он задерживается на секунду.

— Тем более звоните.

Гена отвозит меня в пансионат, но, как только я раздеваюсь и забираюсь в кровать, звонит телефон, Ковальчук требует меня обратно через фрау Кемпе.

Приходится быстро вставать и одеваться, плечо опять тянет уже привычной болью.

— Кранц очень быстро все подготовил, теперь едет к нам. Буду у вас через пять минут, — слышу я сообщение, потом на той стороне кладут трубку.

Я снова собираюсь на выезд, немного в душе злясь на слишком расторопного оберст-лейтенанта и несвоевременный приказ Гурьева.

В машине Ковальчук отдаёт мне лист с двумя столбцами. Слева стоит немецкий текст, справа перевод Веры. Три абзаца перечёркнуты, один перепечатан и вклеен поверх прежнего. Бумага ещё пахнет резиновым клеем.

— Это вариант Кранца? — понимаю я.

— Первый. Второй он привезёт с собой.

— Чем отличается?

— Во втором вы уже вооружены, — усмехается Ковальчук.

Я читаю начало. Вчерашние события названы несогласованной проверкой неизвестного канала на строительном объекте. Советский сотрудник самостоятельно изменил утверждённый порядок, после чего наблюдаемый человек скрылся, один гражданин ГДР погиб, двое сотрудников получили легкие ранения.

Фамилия Биндера в открытой части не указана. Моё имя стоит дважды.

— Если я самостоятельно изменил порядок, то кто его утвердил? — есть у меня злободневный вопрос.

— Этого Кранц пока не решил.

— Удобный порядок.

— Для него. Вы не спорьте раньше времени. Лоренц хочет, чтобы начальник сам добавил несколько слов, — объясняет майор. — Должен он хоть немного поучаствовать в деле.

Ковальчук забирает лист и складывает его пополам. На перекрёстке у кирхи движение останавливает колонна детей. Они идут по двое, в светлых рубашках, каждый несёт маленький букет. Водитель пропускает колонну, хотя регулировщик уже показывает ехать. Последняя девочка отстаёт, поправляя сползший носок. За ней нагоняет женщина и берёт за руку.

Воскресный город не пуст, просто люди идут не туда, куда в будни. Возле пекарни стоит очередь за пирожными, на мосту двое мужчин в одинаковых плащах несут складную лодку, у трамвайной остановки женщина держит клетку с канарейкой под тканью. В представительстве окна второго этажа снова горят. За сутки здание успело забыть кооператоров и принять следующий серьезный повод поработать в выходной.

В коридоре Вера правит перевод на подоконнике. Папка лежит на батарее, поверх неё стоит чашка. Рядом Аникин считает страницы в коричневом конверте и делает отметки на узкой полоске бумаги. Он успел побриться, но галстук затянул ещё кривее, чем в четверг.

— Вы всю ночь здесь? — спрашиваю я.

— До трёх. Потом спал в комнате отдыха. Там диван короче меня, зато никто не храпит, как в нашем общежитии.

— Нина не ругалась?

Он смотрит на Веру, будто та может не знать, кто такая Нина.

— Мы должны были сегодня ехать в Саксонскую Швейцарию, — печально начинает Аникин.

— Ещё успеете.

— Она уехала с сестрой. Сказала, что ждать не станет, — еще более печально заканчивает он.

Аникин смотрит на конверт, но тут Вера отрывается от текста, явно испытывая тревогу за судьбу Аникина и Нины.

— Позвоните ей вечером, Алексей Сергеевич, — строго говорит она.

— Позвоню обязательно, — получив ясное указание, шифровальщик веселеет.

Она возвращается к листу, где в немецкой строке подчёркнуто одно слово, а на полях стоят два русских варианта.

— Кранц написал, что ваша деятельность вызвала вооружённое столкновение, — говорит Вера. — Лоренц заменил на то, что столкновение произошло во время вашей деятельности. По-немецки разница держится на одном предлоге. По-русски на всей дальнейшей жизни.

— Какой оставили? — становится интересно мне

— Никакой. Ждём самого автора произведения, — вздыхает Вера.

Аникин заканчивает считать и завязывает конверт. На верхнем листе виден мюнхенский номер, остальное закрывает ладонь.

— Копии для Лоренца, — объясняет он. — Три страницы, пограничный журнал и фотография.

— Знаете, что отдаёте? — интересно мне.

— Знаю, сколько листов. Содержание знаю только там, где шифровал наши запросы. Ковальчук велел не собирать целое без необходимости в своей голове, — вздыхает Аникин.

Он крепко держит конверт обеими руками и ждёт майора.

Дверь с лестницы открывается, первым входит Кранц. В воскресенье днем его костюм темнее обычного, но партийный значок на месте. Следом идёт машинистка Ида с переносной машинкой и плоским футляром для бумаг. Лоренц появляется последним, уже без строительной пыли на плаще. Возможно, он успел почистить его в машине либо держит для таких случаев второй.

Кранц еще раз здоровается с Ковальчуком, Вере кивает и лишь потом замечает меня.

— Герр Соболев снова участвует в составлении документа о собственных действиях? — в его голосе слышна явная ирония.

— Он нужен для проверки времени и маршрута, — отвечает Ковальчук.

— Время установлено следствием, — все еще не согласен Кранц, понимая, что меня без меня не удастся обвинить.

— Тогда он подтвердит, что следствие не ошиблось, — майора тоже не сдвинуть с его укрепленной аргументами позиции.

Теперь Кранц принимает объяснение, но к столу садится, не выпуская папку из рук.

Для совещания выбрали длинную комнату возле архива. В будни здесь проводят занятия по немецкому языку. На стене висит карта с названиями предметов. Возле окна написано «das Fenster», возле двери «die Tür». Под картой стоят два школьных стола, сдвинутых вместе. Ида ставит на один переносную машинку с латинским шрифтом. На другом уже стоит машинка Веры с русским.

Тётя Зина приносит чайник, хлеб и большую тарелку с холодными котлетами.

— Горячее будет в два часа. Пока только это, — говорит она на русском.

— Благодарю, мы ненадолго, — отвечает довольный Кранц, который его тоже вдруг понимает.

— Чайник потом верните в буфет, — поэтому тут же получает распоряжение от тети Зины и растерянно улыбается несколько секунд.

Она закрывает дверь. Кранц берёт первый лист.

— Политическая обстановка в стране требует единой оценки, — очень по-деловому начинает он. — Точно никак не двух ведомственных версий, которые через неделю окажутся на разных столах.

— Поэтому мы здесь, — говорит Ковальчук.

— Советский гражданин находился на закрытом участке без согласования с немецким руководителем операции, — выдает первый пункт своего плана Кранц.

— Немецкого руководителя на участке вообще не было, — тут же замечает Ковальчук.

— Руководство не обязано физически находиться возле каждого люка, — настаивает Кранц.

— Согласование обязано физически находиться хотя бы в одном документе, — легко поддевает его майор.

Кранц не отвечает сразу и достаёт из папки второй вариант, в котором действительно появляется оружие. Вера читает строку и поднимает глаза.

— Здесь сказано, что герр Соболев применил пистолет.

— Свидетели слышали выстрелы и видели его в погоне, — добавляет Кранц.

— Это совсем разные действия, — говорит Ковальчук. — Про пистолет они что-то говорят?

— Он был вооружён?

Ковальчук испытующе смотрит на меня, мол, не подведи, не дай этому франту загнать тебя в угол.

— Оружие находилось при мне, — отвечаю я. — Я его не доставал и не применял.

Иметь служебный пистолет одно дело, а вот применять его на территории другой страны — совсем другое.

— Почему вы тогда преследовали вооружённого человека? — вот тоже хороший вопрос.

— Он уходил по незавершённому зданию. Я знал проходы, сотрудники их не знали, — отвечаю довольно неопределенно.

— Вы инженер или сотрудник безопасности? — уже прямой вопрос.

Вопрос задан спокойно и для Кранца он совсем не пустой. Если человек с техническим пропуском выполняет оперативную задачу, немецкая сторона имеет полное право спросить, где заканчивается помощь союзника и начинается нелегальная работа на чужой территории.

— В открытом документе он инженер, — говорит Ковальчук. — В закрытом приложении указано, что советская сторона предоставила специалиста по объекту после вооружённого нападения. Применение оружия не подтверждено показаниями свидетелей. Причинной связи между его действиями и уходом Крамера нет.

— Но Крамер все же ушёл, — спорит Кранц за очевидное.

— Он ушёл на подготовленном автомобиле через пять секунд после ранения мной. Если бы Соболев остался в диспетчерской, кто бы пошел спасть гражданских людей? — делает правильный акцент майор.

— Зато советский гражданин не появился бы в показаниях жильцов, — возражает Кранц.

— В показаниях жильцов появилась бы его трусость, — говорит Ковальчук. — Эту формулировку тоже пришлось бы нам сейчас согласовывать?

Вопрос вообще довольно скользкий, но упрекать советского инженера за помощь немецким гражданам в критической ситуации выглядит довольно глупо.

Кранц медленно снимает очки и протирает их платком. Без очков его лицо выглядит старше, возле переносицы остаются красные следы.

— Я не обсуждаю чью-то храбрость, товарищ майор. Я отвечаю за документ, который может быть затребован после голосования в Бонне. В нём не должно быть советской операции, проведённой без ведома соответствующих органов ГДР.

— Не должно, — соглашается Ковальчук. — Потому что такой операции не было.

Он придвигает к Кранцу первый лист и кладёт палец на заголовок, готовясь объявить то, что тот хочет слышать.

— Была совместная проверка незаконного использования документов и строительных коммуникаций. Наблюдение на Постплац и охрана объекта являлись частями одного замысла. Решение продолжить наблюдение за Инге принято совместно. Ей пришлось выдать члена своей подпольной группы, чтобы уйти на какое-то время. Решение усилить объект принято совместно. Советский специалист находился на объекте в пределах согласованной задачи.

— Кто руководил этим замыслом?

Ковальчук убирает руку с листа и откидывается на спинку стула.

— Вы можете написать, что оперативная координация осуществлялась вашим управлением, — предлагает он.

В комнате становится тихо. Ида перестаёт выравнивать копировальную бумагу, Ковальчук не смотрит на Лоренца, берёт кусок хлеба и ломает пополам.

Кранц снова надевает очки и перечитывает заголовок.

— Моим управлением? — уточняет он.

— Под вашим руководством, если вам требуется персональная точность, — соглашается Ковальчук.

— Гауптман, вы согласовывали первоначальный план без моего письменного распоряжения? — теперь вопрос уже к Лоренцу.

— Я докладывал вам в пятницу вечером. Ида регистрировала папку, — гауптман невозмутим.

Машинистка подтверждает его слова коротким кивком.

— В восемнадцать сорок, товарищ оберст-лейтенант.

Кранц кладёт ладонь на второй вариант, бумага под его пальцами изгибается.

— «Под оперативным руководством» звучит все-таки точнее, — говорит он.

Ида вставляет лист в машинку, Вера садится за вторую. Сначала стучат немецкие клавиши, затем русские. На слове «руководство» Ковальчук откусывает хлеб и не поднимает глаз.

Нам всем немного стыдно, кроме Кранца.

Дальше спор идёт медленнее и спокойнее, раз главное уже определено. Кранц убирает из текста слово «несогласованный», а Ковальчук соглашается с неполнотой переданных сведений и требует добавить время каждой передачи. Биндер в открытом приложении становится лицом, давшим сведения о незаконном доступе. Его отношения со мной и порядок его охраны уходят в закрытую папку.

На третьей странице Кранц останавливает машинку.

— Здесь сказано, что решение вести Инге после звонка принято исходя из совместной оперативной оценки. Кто именно дал согласие?

— Я и майор Ковальчук, — отвечает Лоренц.

— Советский полковник был уведомлён? — Кранц хочет обозначить самого высокого по званию с советской стороны.

— Был.

— Тогда впишите три стороны.

Ковальчук отвечает, не заглядывая в русский текст.

— Полковник одобрил общий план до начала. Конкретное решение в одиннадцать две приняли мы. Не стану добавлять ему слов, которых он не произносил.

Вера сверяет пометки и подтверждает минуту по журналу. Кранц возвращает лист Иде, оставив в нём обе фамилии.

К двум часам на тарелке остаётся одна котлета. Кранц дважды отказывается, потом всё же кладёт её на хлеб. Ида и Вера печатают третий чистовой комплект. В комнате становится жарко, карта предметов на стене отходит по углам. Лоренц открывает окно, с улицы входит звон воскресного трамвая и запах мокрой земли.

Аникин приносит коричневый конверт, передаёт его Ковальчуку и собирается уйти, но Кранц просит назвать должность.

— Сотрудник шифровальной группы, — отвечает Аникин.

— Вы готовили сведения для немецкой стороны?

— Я копировал указанные листы и заверял количество. Для кого именно — мне не известно, — дипломатично отвечает Аникин.

— Содержание вам известно? — настаивает Кранц.

— В пределах моих обязанностей. Но разглашению не подлежит.

Кранц ждёт более удобного ответа, но Аникин ничего не добавляет.

— Тогда вы свободны, — говорит Кранц.

Аникин кладёт пакет перед Ковальчуком и выходит.

Последний спор возникает из-за фразы об обмене сведениями. Кранц предлагает написать, что немецкая сторона получала всю информацию незамедлительно, но Ковальчук отказывается. Лоренц заменяет «всю» на «относящуюся к согласованным задачам». Вера читает обе версии вслух, пока Ида держит пальцы над клавишами.

— Этого достаточно, — решает Кранц.

Две машинки заканчивают последние строки с разницей в несколько секунд. Ида и Вера раскладывают на столе три двуязычных комплекта и проверяют каждое несовпадение. Подписи ставят в порядке должностей. Кранц расписывается первым под словами о своём оперативном руководстве, за ним Лоренц. Ковальчук читает русский экземпляр до последней строки и лишь тогда подписывает.

Кранц промокает подпись и надевает колпачок на свою красивую ручку.

— Теперь у нас одна общая версия, — видно, что он вполне доволен случившимися сейчас договоренностями.

Вера ещё раз сверяет последние строки во всех трёх экземплярах.

Кранц забирает свой двуязычный комплект и одну копию приложения. Коричневый конверт остаётся закрытым до его ухода. В дверях он велит Лоренцу представить к вечеру список сотрудников, допустивших утрату бланка, плана и несанкционированный доступ к печати. Ни моей фамилии, ни слова о излишней самостоятельности больше не произносит.

Ида задерживается, собирая использованную копировальную бумагу. На последнем листе ещё можно разобрать заголовок и фамилии. Она старательно рвёт его на мелкие полосы, складывает в конверт и уносит с собой, немецкий основательный подход во всем хорошо виден на ее действиях.

Когда шаги Кранца стихают, Ковальчук кладёт остаток хлеба на блюдце.

— Он перепишет доклад наверх, — произносит он.

— Перепишет, — соглашается Лоренц. — Но подпись уже поставил здесь.

— Почему вы отдали ему руководство?

Лоренц поворачивает немецкий экземпляр к свету и проверяет нижнюю страницу.

— Потому что руководитель всегда может наказать своего подчинённого. От союзника, который действовал сам, ему пришлось бы защищаться. Поэтому второе для него опаснее.

Он раскрывает коричневый конверт и достаёт копии по одной, ничего не комментируя. На странице с мюнхенским номером задерживается дольше, затем возвращает два листа и берёт только оговорённые.

— Услуга оказана, — говорит он.

— По фирме будете работать через нас до понедельника, — отвечает Ковальчук.

— До понедельника, — повторяет Лоренц.

Лоренц убирает копии в папку. На пороге он встречает тётю Зину с дымящейся кастрюлей. Она предлагает на обед свежий горячий картофельный суп, и гауптман, посмотрев на часы, возвращается к столу.

Через пять минут он ест картофельный суп рядом с Верой и обсуждает с ней перевод немецкого служебного слова. Ковальчук уходит звонить Гурьеву, а Аникин догоняет машину Кранца уже во дворе, чтобы вернуть забытую Идой перчатку.

Подписанный текст лежит передо мной, Вера прижимает его край тяжёлой чернильницей, чтобы листы не разъехались от сквозняка.

«Все получили все, что нужно. Операция шла под немецким контролем, информатор, уже с нашей стороны, Клаус Биндер убит агентом западной спецслужбы. Агент ранен уполномоченным советским товарищем, прошел границу раненым по поддельным документам, что является уже не нашим косяком. Все получили, что хотели, но Клаус все равно мертв», — понимаю я тоскливую правду.

На самом деле я хорошо знаю, как ведутся подобные дела в обоих ведомствах, поэтому совсем не удивлен.

Гурьев приходит после трех и не снимает плащ, только расстёгивает верхнюю пуговицу и просит закрыть окно. Лоренц к этому времени уже уехал. В комнате остались три пустые тарелки, запах супа и советский комплект соглашения.

Полковник читает соглашение стоя, задерживаясь на первой странице возле моей фамилии, а на последней возле подписи Кранца.

— Кто предложил руководство немецким товарищам? — интересуется сразу.

— Лоренц, — отвечает Ковальчук.

— Кранц долго сопротивлялся? — спрашивает Гурьева.

— Почти сразу согласился.

Гурьев смотрит на его подпись.

— Значит, он сильно поспешил.

Гурьев садится и просматривает приложение, пока Ковальчук перечисляет переданные немецкой стороне сведения. В списке три страницы книжки, фотография Крамера, описание, время перехода, мюнхенский телефон и открытые данные фирмы. Полковник выслушивает до конца и возвращается к странице с номером.

— Обозначение возле фамилии Инге осталось?

— Осталось.

— След часов Вайса?

— Нет. Ни в копии, ни в устном объяснении их нет, — уверен Ковальчук

— Правильно. Его показали только Соболеву. Пока не знаем зачем.

Закончив читать, он закрывает папку.

— Обмен одобряю. До получения ответа из Мюнхена новых сведений Лоренцу не давать. Исключение возможно при непосредственной угрозе жизни человека.

Ковальчук заносит распоряжение в блокнот.

— По Соболеву? — спрашивает он.

— С понедельника завод и утверждённый маршрут. Все встречи через майора. Вайса не ищете, Одинцова не проверяете, в транспортную контору без сопровождения не ходите.

— Вайс сам может появиться! — есть у меня подобное предчувствие.

— Тогда не выгоняйте его на улицу. Слушайте и докладывайте. Никаких вопросов, придуманных по дороге. Вы уже получили от него часы, Инге и пивную. Только за каждый свой подарок он все-таки взял больше, чем оставил, — отвечает полковник. — Не делайте ему больше подарков.

— Вчера он получил окно у Клауса, — напоминаю я.

— Окно ему дали раньше. Вчера он просто узнал, насколько быстро мы умеем его закрывать. Получил документы, вывел Крамера и заставил нас с Кранцем поделить ответственность. Этого вполне достаточно для одного дня, — подчеркивает Гурьев.

Ковальчук перестаёт писать, когда Гурьев касается пальцем подписанного листа.

— Немецкий протокол выводит вас из открытой части операции, Соболев. Не путайте это с оправданием. Здесь остаются сокрытие Биндера, самовольные поездки, сокрытие пистолета после Пишена и звонок семье, по которому нашли убежище.

— Зато официально оружие вчера не применял, — напоминаю я.

— Я умею читать. Речь не о вчерашнем дне, — отвечает полковник.

Гурьев говорит без раздражения, Ковальчук не вмешивается.

— До особого распоряжения никаких решений в одиночку, — продолжает Гурьев. — Даже если они кажутся единственными. Особенно тогда.

— Понял.

— Хорошо. Сегодня вернётесь в пансион и поспите. Завтра на заводе будете инженером. Работу на заводе больше не считать второстепенной, — приказывает он.

Уличные часы отбивают половину третьего. Гурьев вспоминает о плаще и только теперь снимает его, а Ковальчук идёт за машиной. Я остаюсь возле карты предметов, где каждому столу, окну и двери заранее назначено одно название.

Подписанный совместный протокол тоже назначил мне одно. До следующего вопроса я снова инженер Соболев.

В пансион возвращаюсь трамваем, поскольку Ковальчука вызвали к раненому посту в больницу, а Гурьев не стал держать водителя ради трёх остановок. Маршрут и время выхода записаны у дежурного.

На конечной женщина подбирает оставленный кем-то детский шарф и кладёт на спинку скамьи. Почти пустой трамвай трогается, кондуктор продаёт мне билет, затем садится напротив и штопает служебную перчатку. На поворотах игла останавливается в воздухе, после каждого рывка снова входит точно в прежнее отверстие.