Ирину в наемной карете привезли из суда в ее собственный дом, где старый Демьян, вернувшийся вместе с нею, принял ее на свои попечения. Тотчас же послали за доктором, который нашел в ней слабость как естественное последствие обморока, прописал что-то успокоительное, приказал лечь в постель, избегать всякого волнения и объявил, что дня через два она будет совершенно здорова.

Предсказание эскулапа сбылось. Действительно, на третий день Ирина уже чувствовала себя как не надо лучше. Физическое здоровье восстановилось, но внутреннего, душевного мира и спокойствия у нее все-таки не было. И сердце, и совесть настойчиво продолжали требовать какой-нибудь великой искупительной жертвы.

Между тем так как вопрос о состоянии ее умственных способностей был на суде оставлен без ответа присяжными и никто из родственников Ирины не возбудил дела о взятии ее под опеку, то гражданская правоспособность была вполне оставлена за нею. Через несколько дней после своего освобождения она написала письмо к своему двоюродному дяде, прося его приехать к себе по очень нужному делу. Старый дядя явился.

– Прежде всего, – начала ему Ирина, – я прошу вас окончательно не думать, будто я сумасшедшая: это была не более как удачная адвокатская уловка. Платону Вельтищеву, чтобы самому выйти чистым, нужно было сделать из меня безумную – иного выхода ему не было, но, как видите, присяжные этот вопрос оставили без ответа. Вы знаете дело и, конечно, читали стенографический отчет, читали мое последнее слово, – стало быть, вам нечего объяснять мое нравственное состояние.

– Должен сознаться, – пожал дядя плечами, – пока я вижу в вас совершенно здравомыслящую женщину.

– Ну, я надеюсь и всегда остаться такою! – грустно улыбнулась Ирина. – Я хочу сообщить вам мое решение насчет имущества, – продолжала она, – и просить вас помочь мне в одном деле. На суде обнаружилось, что у Вельтищева есть сохранная расписка на двести пятьдесят тысяч, выданная ему покойным мужем. Подлинность ее признана мною; стало быть, мне, как наследнице, надо прежде всего уплатить по этому документу.

– Но ведь это дело гражданского иска, – возразил ей дядя, – а раз господин Вельтищев не ищет на вас, да и потом… почем знать – быть может, дело это еще спорное и сомнительное…

– Нет, нет! – решительно перебила его Ирина. – Не ищет теперь, станет искать завтра, а я не хочу никаких кляуз! Надо самой предупредить его отдачей этих денег, тем более что процесс он во всяком случае выиграет. Я хотела бы исполнить это немедленно. Поэтому, будьте так добры, потрудитесь законным порядком отдать ему долг и получите с него обратно расписку.

Дядя ответил склонением головы в знак своего согласия.

– Потом, вторая моя воля, – продолжала Ирина, – наградить Демьяна и вообще людей, служивших мне и покойнику. Для этого я определяю десять тысяч. Затем у меня остается еще сорок тысяч… Вы – человек семейный и не особенно достаточный, у вас есть дети, а у меня никого и ничего… Притом же вы почти единственный и более близкий мой родственник… Поэтому я прошу вас смотреть на эти сорок тысяч, да и на этот дом, кстати, как на полную вашу собственность… Не вам, так детям вашим пригодятся со временем, а что касается до меня, то мне ничего не нужно! Я знаю, что мне теперь следует делать, и я уже твердо решилась!..

Таким образом, Ирина сразу покончила со всем состоянием, доставшимся ей по наследству от мужа. Она не признала за собою нравственного права воспользоваться хоть одною копейкою из этого состояния на свою собственную особу.