Радостный и наконец-то успокоенный духом, поспешил к себе домой Вельтищев. Если совесть его и не была чиста, зато душа избавилась от томительной неизвестности и гнетущего ожидания кары. Теперь он был свободен и чист по закону.

Задыхаясь от радостного волнения, быстро взбежал он по лестнице в свою квартиру, оттолкнул слугу, который хотел было снять с него пальто, и спешными шагами направился во внутренние покои, восклицая громким и взволнованным голосом:

– Людмила!.. Людмила, где ты?.. Я свободен!.. Я оправдан!.. Я здесь, Людмила!

Опираясь на руку Ольги Романовны, навстречу ему слабосильною походкой вышла выздоравливающая женщина.

Вельтищев простер было руки для радостных объятий, хотел уже кинуться к ней на шею, но вдруг взглянул на лицо – и, отшатнувшись в испуге, отступил назад с невольным ужасом, сомненьем и изумленьем во взоре.

Перед ним стояла не та Людмила, свежая и блистательно-прекрасная, которую оставил он перед своим арестом, а урод, обезображенный страшной оспой.

Недавней красоты не осталось ни следа, ни тени!

Все лицо этой женщины было изборождено, изрыто, изъедено, испещрено заживающими, но глубокими следами оспенных язвин. В особенности отвратительны были верхняя губа, нос и веки, пострадавшие более других частей лица. Взгляд, по-прежнему холодный и блестящий, но обрамленный некогда таким прелестным прорезом глазных орбит и оттененный чудными, смягчавшими его ресницами, теперь устремлялся из-под красных и облезлых век с каким-то неприятным, отталкивающим выражением, которое сообщал ему именно этот, присущий Людмиле, блеск и холод бездушия.

– Неужели… неужели это ты? – в смущении и в ужасе пробормотал Вельтищев, не решаясь приблизиться к стоявшему перед ним уроду.

Это лицо внушало ему страх и отвращение.

Людмила чутко разгадала то чувство, которое испытывал ее муж в настоящую минуту, и, заморгав оголенными веками, заплакала горькими, едкими и жгучими слезами.

Она поняла, что с этой минуты все кончено для нее в сердце Вельтищева. Она знала, что женская власть ее над ним могуча только силою того, раздражающего чувственность, обаяния, которого так много было в холодке ее прелестного лица, в пластической красоте форм ее тела, и теперь это обаяние – увы! – навсегда уже исчезло, исчезло безвозвратно…

Подобного рода внешним чувствам уже невозможно было любить безобразного урода.

Первою мыслью, пришедшею Вельтищеву после первого, бессознательно невольного движения ужаса, был испуг за свою жизнь, за свою будущность, которая навсегда скована с этою облезлою, безбровою женщиной.

«Вот она, кара-то, когда начинается!» – шепнуло ему нечто, похожее на голос совести.

Плечи Людмилы нервно подергивались от тяжелых рыданий, в то время как Ольга Романовна бережно и заботливо усаживала ее в ближайшее кресло.

Вельтищев не двигался с места и, словно чужой, безучастно и даже бессознательно как-то глядел на жену и слушал ее рыдания.

– Да подойдите же вы к ней!.. Приласкайте… хоть слово-то скажите, бедняжке… Она так мучилась, так ждала вас! – с укором обратилась к нему нежная маменька, поддерживая обнимающей рукою голову дочери.

Вельтищев хотел было приблизиться и почти машинально сделал шаг вперед, как вдруг…

– Нет! Нет, не подходи!.. Не надо! – порывисто заговорила сквозь слезы Людмила, сделав отстраняющее движение рукою. – Не надо мне!.. Не заставляйте его!.. Я знаю – я так безобразна!..

И прилив рыданий с новою силою слез затушил ее последнее слово.

Ольга Романовна жестом головы и глазами делала ему меж тем призывные знаки.

Вельтищев пересилил в себе отвращение и подошел к Людмиле и взял ее за руку.

Мало-помалу рыдания ее успокаивались и слезы стихали.

Она глубоко и судорожно вздохнула, отерла глаза свои и тихо, с бесконечною грустью посмотрела на мужа.

– Ну что ж, хороша твоя Людмила? – с горькой усмешкой промолвила она более спокойным и тихим голосом. – Ты не ждал такого сюрприза… Ты больше не любишь меня.

– Милая, я все тот же, – пробормотал Вельтищев, но звук голоса невольно выдал ей внутреннюю ложь его слова.

Она сомнительно и горько покачала головою.

– Полно!.. Не уверяй, Платон!.. Я чувствую, я знаю, что говорю! Но… ты теперь свободен, оправдан – я рада… Поздравляю тебя!

И она слабо пожала ему руку.

– Милочка! Ангел мой! Тебе успокоиться надо! – заботливо заговорила нежная маменька. – Ложись-ка ты да сосни немножко!.. Позволь, мы проведем тебя…

Людмила не противоречила. Она позволила обоим помочь ей подняться с кресла и, опираясь на их руки, прошла в свою комнату, где Платон оставил ее и направился на свою половину.

Он пришел в свой кабинет и в изнеможении кинулся в глубокое кресло, закрыв лицо руками. Ему было больно, что обаятельная красота этой женщины, красота, которой он так слабохарактерно и много поклонялся, уплыла столь быстро и безвозвратно. Но это было сожаление только о наружной красоте, только о прелестном лице, о чарующей внешности. Раз что они минули – и очарование исчезло. Он живо и даже с некоторым самодовольным удивлением чувствовал теперь, что сердце его вдруг стало холодно и безучастно к изуродованной жене – потому именно, что она изуродована, что без красоты в ней ровно ничего не осталось теплого, влекущего, симпатичного. Еще один лишь час тому назад он бежал домой из суда с совсем иными чувствами, а теперь вдруг увидел, что не любит ее более. Чуть только исчезло чувственное обаяние физической природы, сердце его мгновенно же оказалось пусто и холодно.

«А! – злорадно думалось Вельтищеву. – Теперь ты, матушка, жалкий, безобразный урод! Теперь на тебя, с позволения сказать, плюнуть никто не захочет, а еще так недавно… Боже! Подумаешь, как недавно еще это было, когда она без жалости плевала на меня, когда она мучила, оскорбляла меня и ни в грош не ценила моей любви, когда заставляла с унижением выпрашивать, выманивать каждую редкую ласку, на которую я, однако, имел полное право; когда ей первый встречный какой-нибудь козлоногий шамбелян нравился более мужа – мужа, который все принес ей в жертву – все, все!.. Н-ну, теперь шашки переменились!.. Теперь вы, сударыня, видимо, были бы счастливы хоть каплей моего внимания, малейшею моею лаской, а я… Нет-с, око за око и зуб за зуб, дорогая моя Людмила Сергеевна! – тихо и с злорадным торжеством засмеялся он в заключение. – Слишком уж много я вытерпел, слишком много, благодаря вам, у меня на душе накипело!»

А странное дело! Ведь как недавно, еще и как часто, терзаемый подозрениями и ревностью, он страстно взывал из глубины души своей: «Господи! Хоть бы ты ее изуродовал! Хоть бы ты отнял у нее это лицо – это лицо, проклято красивое! Мне все же легче бы было!.. Пусть будет безобразна, но тогда я был бы покоен, тогда бы я знал, что она никому уже не нужна, что никто на нее не позарится, никто ее не захочет более и никто, по крайней мере, не взглянет на меня больше с оскорбительным сожалением или с двусмысленной улыбкой!.. Тогда бы кончились для меня эти адские мучения!.. Хоть бы оспа, что ли, изуродовала тебя, проклятая женщина!.. Господи!»

И что же?!

Судьба, словно бы нарочно, услышала и исполнила горячую мольбу Вельтищева, которая вырвалась из его души в деревне, в шалые минуты непереносной ревности. Но так как это был человек вполне внешний, поверхностный, то и любить он мог только поверхностным, чисто внешним образом и только одну внешность, везде и во всем начиная с внешнего блеска своей служебной и жизненной обстановки и кончая наружною стороною женщины. Оттого-то столь быстро и произошла резкая перемена в его чувствах к Людмиле, и хотя внешние чувства подобных поверхностных людей могут иногда отличаться довольно сильными проявлениями, вроде чувственной страсти, ревности или непомерного эгоистического самолюбия, но все же эти сильные проявления ровно ничего не прибавляют к внутренней, более возвышенной и нравственной стороне человека, да и прибавить не могут, ибо внутренней стороны, в сем последнем смысле, у этих людей вовсе не имеется. И вот потому-то, взглянув на урода-жену, Вельтищев даже жалости и сострадания к ней не почувствовал, а ощутил один лишь ужас и физическое отвращение и даже не сумел притвориться, пересилить себя на первую минуту, хотя бы из приличия, из одной деликатности, а вместо того со злорадством подумал, что теперь – на его улице праздник! Теперь, мол, я сам и лучше, и красивее, а ты – менее, чем ничто, и я знать тебя не хочу больше как женщину!

Однако явилось другое горе, которое теперь вдруг испугало Вельтищева своею нежданно раскрывшейся наготою. Злорадствуя над Людмилой, он в то же время терзался страданием и грустью за свое будущее. Это будущее и совместная жизнь с женою, при такой полной материальной зависимости от нее, стали рисоваться перед ним беспросветно мрачными красками. Это будущее пугало и казалось ужасным. Теперь он был нищий в роскошной обстановке, фактически принадлежащей не ему, а его супруге, в силу дарственной записи на все его имущество и на все капиталы. И в то же время перед мысленным взором его невольно как-то, но с такою отчетливой ясностью и так настойчиво вырисовывался грандиозный образ другой женщины, которая всего лишь два часа назад вдруг нравственно выросла и отлилась в столь величавую форму, в его присутствии, на скамье подсудимых.

Прошло около получасу времени, а он все еще сидел, не изменяя положения и весь погрузясь в свои мрачные думы, как вдруг отпахнулась тихонько портьера – и в кабинет на цыпочках вошла Ольга Романовна, которая успела уже подпудриться и прихорошиться в комнате Людмилы.

– Она заснула… не будем тревожить ее, – полушепотом проговорила нежная матушка в ответ на вопросительный взгляд, брошенный на нее Вельтищевым, и подошла к его креслу с милою улыбочкой, которой потщилась придать очаровательную застенчивость и некоторое кокетливое лукавство.

– Наконец-то мы опять одни… после столького времени!.. – прошептала она, нежно пожимая пальцы его неподвижно лежащей руки. – Теперь мы можем поговорить на свободе… Она спит и не придет сюда…

Вельтищев молчал и глядел на нее безучастным и слегка недоумевающим взглядом.

– Ты свободен, мой друг!.. Как я рада! Поздравляю, от всей души поздравляю!.. Я постоянно и так горячо молилась за тебя, – говорила Ольга Романовна, присев бочком на ручку его кресла, и, приблизив рукою к своим губам голову зятя, поцеловала его долгим и нежным поцелуем, в котором, однако же, Вельтищев не почувствовал ни малейшего матерински родственного оттенка.

В глубине души ему сделалось гадко, но он пока скрепился и, поделикатничав на первую минуту, ничем не выразил ей своего внутреннего движения.

– Я все время, что Людмила была больна, жила здесь вместе с нею, – продолжала Ольга Романовна, тихо лаская его волосы. – Нужен был уход за нею, а кто же лучше матери сумеет за это взяться?.. И ничего, Бог сохранил меня: не заразилась!.. Но какая ужасная оспа! Как она изуродована, бедняжка!.. Скажи мне откровенно: ты, кажется, нашел ее просто ужасной?.. Я боялась даже заранее предупредить тебя… Ты прости меня за это… Но воображаю, как тяжело тебе будет теперь любить ее при эдаком-то безобразии!.. Бедный Платон мой!.. Но я, насколько могу, я постараюсь, если желаешь, хоть чем-нибудь утешать тебя… хоть чувством дружбы моей?! Скажи мне, ты хочешь, чтобы я и впредь оставалась жить вместе с вами?.. Я думаю, что это можно будет как-нибудь устроить?

– Уйдите прочь… оставьте меня! – гадливо проговорил наконец Вельтищев, уклоняя голову от ее отвратительной ласки. – Ступайте к Людмиле, ступайте куда знаете, но меня – умоляю вас – оставьте в покое!

Ольга Романовна вскочила с ручки кресла. На мгновенье она было смешалась от недоумения при неожиданности такого приема, но вслед за тем лицо ее сейчас же приняло милую, благодушную и догадливую улыбку.

– А, мой друг, я понимаю, – заговорила она с кротким участием и вздохом. – Я понимаю, вы теперь так взволнованы, так утомлены… Все эти впечатления… Вам нужен отдых и спокойствие… Я не буду тревожить вас… мы и потом еще успеем поговорить с вами… До свиданья, мой ангел!

И, кивнув ему по-балетному ручкой, экс-балерина на цыпочках и вприскочку выпорхнула из кабинета.

– Господи! Только этого еще недоставало вдобавок! – с злобной досадой и горечью воскликнул Вельтищев, в отчаянии подняв и заломив свои руки.