В самый разгар этих общественных толков, когда Людмила вместе с бароном Шнитцли были наиболее заняты благоприятным для них направлением дела, ей доложили однажды, что к ней приехала ее матушка. Весть об этом неожиданном визите кольнула в сердце и неприятно покоробила Людмилу. Она еще колебалась в нерешительности – принять ли свою нежную маменьку или отказать ей, как в дверь вошла уже Ольга Романовна.

– Здравствуйте, Людмила Сергеевна, здравствуйте! Давно не имела счастия видеться с вами!.. Н-да-с, давненько-таки, давненько-с! – фыркая кверху нахальным носом и принужденно улыбаясь, заговорила маменька, церемонно и словно бы на пружинах подступая к дочери.

– Здравствуйте, мамаша! – ответила та настолько просто и естественно, как будто между ними никогда и ровно ничего не происходило неприятного.

– Н-да-с!.. Давненько!.. Вы в это время успели и законным браком сочетаться, без материнского благословения – нонче это, говорят, лишнее, благословенье-то, и без него, мол, проживем! Ан, выходит, не совсем-то так!.. Я думаю, на собственном примере убедились, что значит, когда без родительского благословения!.. И муженек в тюрьме, да и сами посидели!

– Что же вы это, издеваться пришли надо мной? Порадоваться нашему несчастию? – с усмешкой горького упрека сказала ей Людмила.

– Я?! Боже сохрани, мой друг! По одному только христианскому чувству!.. Как мать!.. Как мать, желала я давно уже разделить ваше горе, но не смела первая прийти… Я все думала, что ты первая вспомнишь про мать и обратишься к моему сочувствию; я все ждала, ждала, но только не дождалась!.. Ну, видно, думаю, самой идти приходится!.. Что же, пойду, авось-либо не выгонят!

– А, полноте, мамаша! Будто вы и в самом деле мне сочувствуете!.. К чему пустые слова говорить!

– Для тебя пустые, а для меня нет!.. Но если в нонешний век дочерям материнская любовь и сочувствие выеденного яйца не стоят, так я пришла из сочувствия к зятю… Он всегда был ко мне так почтителен, всегда так любил и уважал, всегда такую дружбу питал ко мне, что у меня теперь за него, голубчика, все сердце изныло!.. Я только желала знать, что с ним, и в каком положение его дело, и здоров ли он?

– Здоров и спокоен, а дело пока в прекрасном положении, – коротко и суховато сообщила Людмила.

– Да?! – радостно осклабилась матушка. – Ну, слава тебе, Господи!.. Я уж и к Спасителю ездила, и у Всех Скорбящих Радости два молебна за него служила! Лишняя слеза перед Богом иногда тоже много, мой друг, значит… Да и Платон Васильевич тоже со временем увидит, что я к нему как в счастии, так и в горести не на словах одних расположение питаю… Он почувствует, как у меня о нем сердце болело!.. Но расскажи же мне, друг мой, про дело! – с выражением живейшего участия обратилась она к дочери.

– Да что же про дело? Я уже вам сказала, что оно в прекрасном положении! – нехотя отговорилась Людмила.

– Хм… да так ли, друг мой, так ли?.. – сомнительно закачала головою экс-балерина. – Я в «Листке» читала, что, напротив, Платону угрожает несомненное осуждение.

– Осуждение не может угрожать там, где нет ровно никаких доказательств! – с плохо скрытым неудовольствием отчеканила Людмила.

– Ну как же это нет! Да ведь деньги-то были же украдены? И притом украли-то их как раз в самый день смерти?

– Кто же это видел и кто это знает? – уже с явной досадой нахмурилась Людмила.

– Как кто?! Да хоть я, например… Разве не ты сама в ту же ночь привезла их ко мне и передала своими собственными руками?.. Разве этого, мой друг, не было?

– Ну так что же? – отвернувшись от нее, проговорила Людмила.

– Да ничего. Я только к тому, что ты говоришь, будто нет никаких фактов и доказательств; а разве это не факт и не доказательство?

– А, так вот оно что!.. Ну, признаюсь, я не думала, что вы пойдете в суд и станете доказывать!

– Я?! Чтобы я, и вдруг по собственной своей воле, да сохрани меня Боже! Я – никогда!.. Я только так, к слову это сказала. Сама я никогда не пойду уличать; но если – чего не дай Бог, конечно, – меня притянут к делу и заставят свидетельствовать, я, как христианка, покажу по совести, потому что я ведь святую присягу перед этим принимать должна – торжественную, друг мой, присягу! Это для вас, нигилистов, присяга не имеет значения, а я еще не так воспитана!

– И потому пойдете свидетельствовать против дочери и зятя?

– Друг мой, я уже сказала, что сама не пойду; но если меня притянут, и притом под присягою… Ах, мой ангел, надо ведь и о смертном часе своем подумать… Вы – люди еще молодые и богатые, так вам оно, пожалуй что, и ничего, а я ведь уже свое отжила, и притом человек я бедный, и позаботиться обо мне некому, да и надеяться не на что!.. Вы вон с муженьком богачи, миллионеры, а я, даром что родная мать тебе, а чуть не без башмаков хожу, и старость моя ничем не обеспечена!.. – запела маменька в грустно-минорном тоне. – А в нонешний век на родных-то деток плоха надежда?.. – говорила она со вздохом. – Да я и не надеюсь… Мне от вас ничего не нужно! Не бойтесь: не попрошу! А самим вам, конечно, где же догадаться, что мать в дырявых башмаках щеголяет!.. После этого, конечно, нечего и со своей стороны рассчитывать вам на родственные чувства!.. Каковы вы ко мне, такова и я к вам!.. Так-то, мой ангел!

– К чему же вы мне все это высказываете? – с нетерпением и горечью сильной досады повернулась к ней Людмила.

– А к тому и высказываю, друг мой, чтобы вы знали и чувствовали!.. Неблагодарность детей – вот что пронзает сердце родительское! Эгоизм ваш и неблагодарность!

– Послушайте, – решительно прищурилась на нее Людмила. – Я понимаю вас! Вы наконец заставили меня понять вас настоящим образом. Скажите же прямо, без околичностей: сколько же вы желаете получить с нас за ваше молчание? Говорите не стесняясь!

– Мне ничего, мой друг, не нужно!.. Я не желаю чужого! – со вздохом смирения потупила матушка свои грустные глазки. – Если вы сами раньше и добровольно не догадались о нуждах родной матери, так я сама ни просить, ни вымогать не стану!.. Не в моих, друг мой, это правилах!

– Э, Боже мой! – с досадой махнула рукой Людмила. – Бросьте вы, наконец, эти комедии! Что вам со мной-то притворяться!.. Слава тебе, Господи, кажись, не первый день знакомы друг с другом! Раз что вы сами мне раскусили и в рот положили – чего вам хочется, так говорите прямо и давайте торговаться! Хотите вы пять тысяч?

– Я продажной женщиной, друг мой, никогда не бывала! – с грустным достоинством заметила матушка.

– Я вас спрашиваю, хотите ли вы пять тысяч? – настойчиво повторила Людмила.

– Пять тысяч!.. Хм!.. – укоризненно и уныло покачала головой Ольга Романовна. – Ты, друг мой, постыдилась бы и говорить-то это!.. Пять тысяч!.. От такого-то богатства да вдруг пять тысяч! Это все равно что собаке с богатого стола бросить корку хлеба!.. Разве пять тысяч могут успокоить и обеспечить мою старость?.. Ведь я сирота! Твой отец – не тем будь помянут, царство ему небесное! – не позаботился – спасибо ему – оставить мне запасных капиталов, а что и было оставлено – какая-нибудь малость ничтожная, так все это на твое же воспитание ушло, а сама я ровно ничем не воспользовалась, а теперь, за все мои труды и заботы, за всю любовь мою, за то, что я сердцем моим всю жизнь о тебе болела, ты мне вдруг пять тысяч предлагаешь!.. Да я лучше с рукой пойду, лучше с голоду околею, чем возьму от тебя такую подачку!.. Ничего, пускай люди добрые дивуются да говорят: смотрите, мол, это мать миллионерши Христа ради просит!

– Ну, сколько же вы хотите? Семь, восемь? Ну, наконец, десять тысяч? – брезгливо спросила Людмила.

– Десять тысяч! – подфыркнула матушка. – Да я и мараться из-за такого ничтожества не стану! Чтобы ты потом могла сказать, что родную мать свою за десять тысяч купила! Да ни за что на свете!

– Ну так назначьте сами! Во сколько вы цените ваше молчание?

– Я не молчание свое ценю, а внимание ваше ко мне оценила бы, если б оно было! – грустно запела Ольга Романовна. – У вас миллионы, а моя старость ровно ничем не обеспечена. Другая бы дочь, которая не забывает, чем обязана своей матери, на твоем-то месте прежде всего позаботилась бы положить на мать капиталец, чтобы хоть процентами обеспечить ее существование. Не бойся, умру – все к вам же возвратится, другим не оставлю! Бывало, я с тобой последним делилась!.. Как у Коробова, бывало, денег нет, а тебе в клуб или в маскарад хочется, я последних пяти рублей для тебя не жалела!.. А ты теперь торгуешься со мной, как с тварью какой продажной!

И Ольга Романовна накуксилась и заплакала от всей полноты своего чувствительного сердца.

– Что касается до обеспечения, я охотно это сделаю, но только не теперь, – заявила Людмила, – а теперь, сами вы знаете, на имущество наше наложено запрещение, впредь до окончания дела; теперь мне не из чего вас обеспечивать!

– То-то вот, оно и следовало бы раньше об этом позаботиться! – грустно укорила маменька. – Тогда-то, по крайней мере, если бы даже и вовсе отобрали у вас имущество, так все же ты не осталась бы без куска хлеба, знала бы хоть то, что у матери для тебя же припасено на черный день!

– Ну что ж делать, не догадалась! – пожав плечами, как-то двусмысленно улыбнулась Людмила.

– А на посул-то все мы щедры бываем! – грустно качая головой, со вздохом продолжала маменька. – Мы и с Богом-то так, а не то что с людьми! Как приспеет какое горе или несчастье, тут мы и давай сейчас молиться, и обеты разные даем, и все такое, а прошло горе, наступили опять радости, мы – гляди – и от Бога отвернулись, и обеты свои забыли!.. Так-то, дружок мой Людмила!

– Эту притчу, конечно, мне надо на ус намотать? – все с той же усмешкой спросила m-me Вельтищева.

– Понимай, как хочешь, мой друг! – скромно потупила глазки Ольга Романовна. – А только, конечно, ежели вы выиграете дело, то ты про мать позабудешь и я останусь на бобах, при одном твоем посуле! Я это прекрасно знаю!

– Так чего же вы, наконец, хотите от меня?! Денег вам теперь я дать не могу – я и сама пока нуждаюсь! – вконец уже вспылила Людмила.

– Не можешь денег дать, выдай документ на себя! – совсем уж беззастенчиво огорошила ее своим предложением маменька. – Выдай мне вексель задним числом, будто он написан еще тогда, когда дело не подымалось, – понимаешь, друг мой? – и пиши его не на срок, а просто «впредь до востребования». Если вы выиграете дело, ты мне заплатишь, а не выиграете – ну, стало быть, уж такое мое счастье сиротское! Тогда и вексель возвращу тебе.

– Это практично! – глядя на мать полунасмешливым, полусерьезным взглядом, процедила сквозь зубы Людмила. – Я даже и не ожидала от вас такой практичности!.. В какую же сумму прикажете писать вам вексель?

– А в такую, чтобы вся старость моя была обеспечена.

– Это слишком неопределительно: как понимать обеспечение! Вы потрудитесь сказать сумму.

– Что мне сказывать! Ты сама должна бы это чувствовать!

– Я ничего не чувствую. Я знаю только, что ни на пять, ни на десять тысяч вы не согласны.

– Не согласна, друг мой, никак не согласна и марать себя не желаю!

– Ну так я вам скажу мою последнюю цифру! – решительно приступила Людмила. – Я вам дам двадцать пять тысяч и больше ни копейки! По шести процентов это принесет вам полторы тысячи в год дохода, а так как вы, конечно, будете давать их в рост под заклады, то можете иметь не полторы, а и пять или шесть тысяч в год. Кажется, это достаточное обеспечение для вашей старости!

Ольга Романовна потупилась и молча размышляла.

– Хоть это и не Бог знает что, – сказала она наконец с грустным вздохом, – но в нонешний век от родных детей нечего ждать многого!.. Извольте, Людмила Сергеевна! Я соглашаюсь, потому что на это меня вынуждает крайность, верьте – одна только моя горькая крайность! Мне надо самой о себе заботиться, чтобы на старости лет не умереть от голоду, – другие ведь не позаботятся!

Вексель был написан – и молчание Ольги Романовны куплено.