На другой день Вантрик объявил ей, чтобы она готовилась к отъезду.

– Куда же мы поедем? – спросила она.

– В Петербург, сударыня.

– И как скоро это будет?

– Нынче же днем, часа в четыре.

– Сегодня! – воскликнула Людмила. – Но Боже мой, разве есть возможность изготовиться к отъезду так неожиданно, в несколько часов?! Помилуйте!

– Времени слишком достаточно, и тем более что вы должны ограничиться лишь самыми необходимыми в дороге вещами: смена платья да две-три смены белья, и только.

– Как! Вы даже берете на себя предписывать мне условия моего гардероба?! Не слишком ли уж это, господин следователь?

– Отнюдь не слишком, сударыня, потому что вы не по своей охоте поедете: вас повезут. До железной дороги, впрочем, можете воспользоваться вашим экипажем, но далее вы поедете за казенный счет, а в Петербурге, надо надеяться, вас ожидает тоже казенное платье, поэтому избыток в гардеробе совершенно излишен.

– Мой муж тоже поедет? – раздумчиво спросила Людмила.

– Ваш супруг? О, всенепременнейше! Но вы поедете не вместе.

– Я должна с ним видеться, господин следователь.

– Извините, я нахожу, что это совершенно излишне.

– Как!.. Вы мне не можете запретить этого! – горячо и настойчиво вступилась за себя Людмила. – У нас здесь остается хозяйство, целый дом, дела – нам надо распорядиться всем этим! Ведь так же невозможно покинуть дом на произвол судьбы! Хотя меня и ждет, по вашим словам, «казенное платье», но из этого еще не следует, чтобы мы с мужем не имели права сделать наши распоряжения, пока от нас не отнято наше имущество! Такое насилие не может быть оправдано никакими следовательскими соображениями, и никакой закон не допустит такого произвола! И наконец, ведь я буду видеться с мужем в вашем присутствии, значит вам нечего опасаться каких-нибудь стачек!

У Людмилы, при первом же сообщении об отъезде, мелькнула мысль – непременно добиться свидания с Платоном, чтобы сообщить ему результат вчерашнего своего объяснения; поэтому она теперь и ухватилась с такой настойчивостью за необходимость этого свиданья. Жаночка хотя и очень желал бы причинить ей даже и в этом отношении какую-нибудь мелкую неприятность, но ничего не нашел возразить против совершенно законных доводов Людмилы и потому нехотя должен был дать ей свое согласие.

– Хорошо-с, но не иначе как в моем присутствии, сударыня, и с тем, чтобы о деле не было сказано ни полслова, – сухо кивнул он ей головою и приказал привести Вельтищева.

– Ты знаешь, что Ирина совершенно голословно обвинила и себя вместе с тобою, – громко и выразительно заговорила Людмила, едва лишь Платон Васильевич успел войти в комнату.

– Сударыня! – быстро и строго перебил ее Вантрик.

– И мы всею этой нелепостью обязаны только ей! – не слушая Вантрика, докончила она мужу.

– Да? – тоном спокойного удивления ответил он Людмиле.

– Сударыня, если вы скажете о деле еще хоть одно слово, я должен буду сию же минуту прекратить ваше свидание и составлю протокол об этом! – пригрозил Жаночка.

Но угроза эта была уже позднею.

– Я никак не думала, чтобы слова мои могли относиться к делу, – с невинною улыбкой возразила Людмила. – Впрочем, если вы это находите, я охотно извиняюсь и более не скажу ни полслова!

Да более ей и нечего было распространяться. Она успела сказать все, что было нужно, и теперь успокоилась еще более, так как при первом же взгляде, брошенном на мужа, ясно увидела, что он спокоен вполне, и это послужило ей верным признаком того, что он не сказал на допросе ничего лишнего, ничего щекотливого или компрометантного, что он не изменил своему самообладанию и остался верен роли вполне правого и невинного человека. Дальнейший разговор шел уже исключительно о разных домашних распоряжениях, так что Жаночка, при всем желании, не мог ровно ни к чему придраться.

– Ну, теперь простимся, друг мой! – сказала она, когда все распоряжения были сделаны, и протянула Вельтищеву руку. – Главное, будь спокоен, как я!.. Нам бояться нечего!.. Будем надеяться на Бога и нашу правоту! Прощай же!

За этим последовало крепкое, выразительное и как нельзя более понятное обоим пожатие руки, и они расстались.

* * *

В пятом часу пополудни у подъезда уже стояли запряженные тройки. Людмила села в свою карету, а рядом с нею, по предложению Жаночки, поместился жандармский офицер; Вельтищева усадили на телегу между двумя жандармами, которые должны были конвоировать его до Петербурга; Жаночка поместился на другой тройке, а земская полиция на остальных – и звенящий поезд двинулся со двора, сопровождаемый безмолвным удивлением несколько смущенных крестьян и дворовых.