Вечером, уже часу в одиннадцатом, Вантрик прислал просить ее к себе для допроса.

Людмила вышла с жандармом в диванную, где Жаночка занимался над своими бумагами.

– Можешь уйти, братец! Подожди там, за дверью! – приказал он сопровождавшему солдату и, с обычною своею вежливостью, поспешил подвинуть кресло даме.

– При каких грустных обстоятельствах приходится нам на этот раз встречаться с вами! – со вздохом тихого сокрушения начал Жаночка, покачивая головою и потупив свои глазки.

– Почему так – «при грустных»? – с особым ударением на последнем слове вскинулась на него глазами Людмила.

– Как! Неужели же и это еще не грустные обстоятельства?! Такое тяжкое преступление…

– Позвольте! – не дав договорить, остановила его m-me Вельтищева. – Слово «преступление», мне кажется, здесь неуместно. Вы потрудитесь прежде убедиться, что оно есть, вы докажите его прежде! А без этого подобное слово и оскорбительно, и неприлично в устах порядочного человека.

– К сожалению, я уже убежден! – вздохнул Жаночка, разведя руками.

– Что же вас «убедило» в этом? – с достоинством усмехнулась Людмила.

– Мм… как вам это сказать?.. Всё убедило… Для следователя иногда важен самый, по-видимому, ничтожный намек… Ваш муж, наконец, заставил меня убедиться…

– Мой муж?! – гордо сдвинула брови m-me Вельтищева. – Мой муж, говорите вы? Это неправда!.. Мой муж слишком честный человек, чтобы сделать какое бы то ни было преступление, а уж убеждать-то в небывалых вещах он никогда не станет! Позвольте вам не поверить на этот раз, господин Вантрик; и если это была с вашей стороны стратегическая уловка, известный прием, употребляемый иногда господами следователями, то я должна сознаться, что попытка ваша весьма неудачна!

– Что же делать, Людмила Сергеевна!.. Вам оно кажется невероятным, а между тем это так!

– В таком случае вы знаете неизмеримо больше меня и, стало быть, вам меня не о чем далее спрашивать! – поднялась она с места, показывая тем явное намерение прекратить дальнейшие объяснения. – Позволите вы мне удалиться, господин следователь?

– Нет, я попрошу вас остаться! – поспешил остановить ее Вантрик. – Мы теперь совершенно одни и, стало быть, можем говорить вполне откровенно… Я вас прошу говорить со мною не как со следователем, а как с человеком, который, во имя прежних отношений (Жаночка при этом грустновато вздохнул и кисловато поморщился), имеет некоторое право на вашу откровенность.

– Я готова! – снова присела Людмила. – Но чего же вы от меня хотите, Иван Иванович?.. Во-первых, если вы мне напомнили о наших прежних отношениях, которые вам самим же угодно было нарушить – помните? – вашим последним посещением и подозрением, будто я что-то такое выкрала у вас, – продолжала она, смягчая несколько свой холодный, недоступно замкнутый тон, – то позвольте спросить вас: какими судьбами вы теперь появились в нашей усадьбе?

– Я был послан… на меня по службе возложено это поручение, а я не имею обыкновения отказываться от приказаний начальства.

– Это очень похвально! – кивнула головой Людмила со своею женски-кошачьей улыбкой, которая уже и прежде была знакома Жаночке. – Но теперь еще один вопрос: как могло возникнуть такое нелепое предположение? Кому и чему мы должны быть этим обязаны?

– Увы! Я не имею права сообщить вам этого!

– Э, в таком случае наши шансы неравны! Вы же сами предложили мне говорить с вами не как со следователем.

– Да, но… ваш вопрос так близко касается дела…

– Ах, так вы хотели поболтать со мною не о деле!.. Pardon. Я, значит, не так вас поняла! – опять сухо поднялась с места Людмила. – Извините меня, я так расстроена… вы поставили нас в такое положение, что никаких разговоров я вести не в состоянии… я решительно не могу в этом случае исполнить роль любезной хозяйки.

– Ошибаетесь! – поспешил вступиться за себя Жаночка, который несколько сконфузился от последних слов Людмилы. – Ошибаетесь! Именно о деле-то я и намерен поговорить с вами!

– И просили быть вполне откровенной, – добавила она, замедляясь на ходу перед столом, где лежали бумаги.

– Именно откровенной! – подтвердил Жаночка.

– Ну, так одно из двух: или мы будем взаимно откровенны, и тогда вы ответите на мой вопрос, или же вы рассчитываете половчее выпытать у меня что-то; в таком случае я уже вам сказала, что вы знаете больше меня и разговаривать нам не о чем. Можете снова отправить меня под караулом!

– Но поверьте, я в видах вашей же собственной пользы…

– Благодарю вас за заботу о моих пользах, но я должна вам сказать, что и муж, и я считаем себя настолько чистыми в этом деле, что бояться нам решительно нечего и, стало быть, нет надобности заботиться и о собственных пользах.

– Однако ж то или другое направление дела?..

– Это разберет суд! – перебила его Людмила. – И суд узнает, где истина! Полноте, господин Вантрик! Оставьте ваши подходы! Я очень хорошо все это понимаю!

– Клянусь вам, у меня нет и в мысли никаких подходов! – воскликнул Жаночка, еще более конфузясь.

– В таком случае делайте, что вам следует, и оставьте меня в покое! Но всеми вашими увереньями вы поневоле заставляете меня еще более думать, что все это одни только подходы и уловки!

– Ну хорошо! Извольте, я буду откровенен! – согласился наконец Вантрик, который сообразил, что Людмила ровно ничего не выиграет, если он скажет ей, вследствие чего возникло дело, раз что она разлучена уже с мужем, и потом – рано или поздно – это для нее все-таки откроется, а меж тем, быть может, благодаря своей уступке ему и удастся что-нибудь выпытать.

– Извольте, чтобы доказать, что я не хитрю, я вам открою! – начал он, снова усадив ее в кресло. – Дело возникло по доносу вдовы покойника, которая сама добровольно явилась обвинительницей.

Людмила и раньше еще думала, что дело не прошло мимо рук Ирины; ей только хотелось убедиться, и она задалась целью достичь этого теперь же. Однако, рассчитав это, она разочла точно так же, что ей лучше всего будет представиться крайне удивленною.

– Вдова покойника! – воскликнула она. – Помилуйте, да этого быть не может!..

– И однако ж, это так! – пожал плечами Вантрик.

– Невероятно!.. С какой стати?! Она, я слышала, очень добрая и порядочная женщина и всегда была с моим мужем в самых лучших родственных отношениях… Если бы еще какая-нибудь вражда между ними, тогда это было бы хоть несколько понятно, но так… так, без всяких причин… Нет, я положительно отказываюсь вам верить! – горячо и убедительно заговорила Людмила. – Ведь со смерти Макса прошло уже более девяти месяцев, – чего ж она думала раньше? Чего она ждала до этих пор со своими обвинениями, если бы действительно могло быть такое преступление?

– Но она вместе с вашим мужем обвиняет и себя; она прямо говорит, что была участницей, что знала про все и дала ему свое согласие.

– Как! Обвиняет себя?! Господин Вантрик, да ведь это сумасшествие! – воскликнула Людмила. – Где же доказательства и какие они? И есть ли, наконец, во всем этом хоть какой-нибудь смысл? Или, быть может, это с вашей стороны тоже одна из следовательских уловок? В таком случае, я ее решительно не понимаю!

– Что это отнюдь не уловка, я вам могу сейчас же доказать, – сказал Жаночка и, в подтверждение своих слов, прочел копию с протокола, составленного на основании первых показаний, данных самообвинительницей.

– Невероятно! – пожала плечами Людмила. – И заметьте, например, хоть это, – продолжала она. – Здесь сказано, что муж сделал преступление с тем, чтобы воспользоваться богатствами покойника. Как же это она-то могла давать согласие на то, чтобы быть ограбленной? Есть ли в этом смысл? И наконец, если б оно было так, то ведь в девять месяцев давным-давно уже можно было «воспользоваться» – и, однако ж, Ирина Борисовна бесспорно владеет всем, что досталось ей по завещанию!

Вантрик, не перебивая, выслушал все это объяснение, но по окончании пристально посмотрел на Людмилу с такою самоуверенно-недоверчивою улыбкой, которая могла бы смутить многих, однако ее не смутила.

– Что это за странный взгляд, господин Вантрик, в ответ на мои слова? – сказала она, с сознанием своего достоинства подняв голову.

– Все это прекрасно-с и для всякого другого следователя было бы очень убедительно, – ответил Жаночка с ядовитой усмешкой. – Но вы забываете, что я в отношении вас стою несколько в иных условиях. Я вам напомню теперь странную пропажу двух документов из дела вашего бывшего мужа; я вам напомню, что эти документы были найдены у вас в киоте за образом. Положим, хоть в этом деле они не имели никакого значения, но удивительное исчезновение их становится очень знаменательным в связи с настоящим делом. Теперь я понимаю, почему им нужно было исчезнуть!

– Да, но я не понимаю, почему вы это мне высказываете и что вы этим хотите сказать? – возразила неуязвимая Людмила.

– Не более как то, что документы эти имеют свое, и притом немалое, значение по настоящему делу, и потому им нужно было исчезнуть, а для этого было пущено в ход все, не исключая даже и тех жертв, которые принесла мне ваша добродетель.

– Господин Вантрик! – гордо подняв голову, остановила его Людмила.

– Таково мое внутреннее убеждение! – со вздохом и язвительной улыбочкой пожал плечами Жаночка.

– Можете оставаться при ваших внутренних убеждениях сколько вам угодно: ваше внутреннее убеждение еще не есть доказанный юридический факт, и потому не смейте оскорблять меня подобными предположениями!

– Я не оскорбляю! Я только говорю, что, по внутреннему моему убеждению, теперь я вижу и понимаю, почему этим документам нужно было исчезнуть.

– В таком случае постарайтесь отыскать их! – не без иронии предложила ему Людмила.

– Увы! Старания мои были сегодня безуспешными!.. Не поможете ли в этом вы мне, Людмила Сергеевна?

– Могу помочь одним только добрым советом: оставьте в стороне свои внутренние убеждения и действуйте так, как предписывает следователю закон; или же оставьте следствие и присоединяйтесь к обвинению; тогда, по крайней мере, публика услышит ваш пикантный рассказ о том, как вы, будучи следователем по делу политического преступника, вступили в связь с его женою… одним словом, все, что относится до этих документов и до вашего внутреннего убеждения. Могу заранее обещать нам большой интерес и в публике, и в вашем начальстве, которое увидит, какого прекрасного чиновника имеет в вашем лице.

– Я этого не сделаю! – с жаром благородного негодования воскликнул Жаночка, очень хорошо понявший подкладку последних слов. – Я этого не сделаю! Не в моих правилах компрометировать имя женщины, какова бы она ни была!

– В таком случае не можете и мне высказывать ваших «внутренних убеждений», – поклонилась ему Людмила. – Я не возьму на себя труд оспаривать их, – продолжала она, – и если они у вас есть, то постарайтесь на основании их раскрыть небывалое преступление!.. Но, если не ошибаюсь, суд принимает в соображение не внутреннее убеждение следователя, а только факты, которые им раскрыты. Постарайтесь же доставить суду факты, господин Вантрик!

– Надо отдать вам полную справедливость: вы неуязвимы! – с внутренней досадой, при сознании полной своей неудачи, заметил Жаночка, подымаясь с места. – Но я воспользуюсь вашим добрым советом, – продолжал он, – и действительно постараюсь доставить суду факты!

– От всей души желаю, чтобы старания ваши увенчались полным успехом, – иронически поклонилась ему m-me Вельтищева.

Объяснение было кончено, но герои его разошлись далеко не с одинаковыми чувствами. Жаночка был зол на неудачу и Людмилу, потому что страдало его самолюбие, задетое за живое ее высокомерным тоном и иронией; ему хотелось бы теперь нравственно раздавить, уничтожить эту женщину и тем отомстить ей за настоящее и за прошлое, за ту последнюю сцену, которую он должен был вынести в ее квартире в присутствии Вельтищева; он чувствовал, что и тогда, и теперь остается постоянно в дураках перед нею и что он бессилен дать ей чувствительные доказательства противного. Будучи внутренно убежден, что преступление действительно было совершено, он все-таки не мог доказать хотя бы даже вероятность его, потому что не идти же ему, в самом деле, рассказывать перед судом историю пропажи документов из «дела», так как от этого могли бы сильно пострадать его репутация и служебная карьера, которою более всего дорожил чиновничьи-щепетильный Жаночка. Он мог теперь мстить Людмиле только разными прижимками и стеснениями ее личной свободы – и решился делать это с особенным удовольствием: «Вот же, мол, тебе! Не мытьем, так катаньем!»

Что же касается Людмилы, то после объяснения с Вантриком она вышла из диванной далеко спокойнее, чем за полчаса, когда входила в эту комнату для допроса. Она успела добиться, что ей было нужно. Она знала теперь, что преступление раскрыто Ириной, которая голословно обвиняет себя и Платона, и что Вантрик, из боязни за собственную шкуру, промолчит о пропаже документов. При отсутствии всяких других улик этого было совершенно достаточно для спокойствия Людмилы, которую заботила теперь одна лишь мысль: какими бы судьбами передать все это для сведения своему мужу, чтобы успокоить и его, рассеять в нем то чувство томительной неизвестности, в каком, по мнению ее, он должен был находиться.

Писать ему, казалось ей, небезопасно: записка могла бы быть перехвачена, и тогда явится довольно значительная улика. Да и дойдет ли еще записка по назначению, если в его кабинете постоянно стоит на карауле или жандарм, или тысяцкий? Подкупить их? Но это довольно трудно и было бы возможно только при содействии вполне верного, преданного и очень ловкого человека, а такового не было теперь при Людмиле, которая и сама испытывала всю тяжесть ареста, да и подкуп может быть обнаружен. А для Людмилы было в высшей степени важно ничем не скомпрометировать себя или мужа во всем этом деле.