Однажды Вельтищев, после утренней прогулки верхом, сидел в своей деревенской столовой, где был накрыт стол для завтрака, и пробегал газеты, только что доставленные с почты. Людмила приготовляла кофе. В это время между ними был мир и царило согласие, потому что Вязьминов дней пять уже как уехал в губернский город, где должен был остаться еще на несколько суток по делам своей службы.

Вдруг на улице послышался звон нескольких почтовых колокольчиков, и через две-три минуты во двор усадьбы въехали три тройки. На одной сидел местный исправник с каким-то чиновником, на другой – жандармский офицер и еще кто-то, на третьей – становой и письмоводитель. Два жандарма помещались на облучках двух передних троек.

– Кого это Бог несет? – обернулся к окну Вельтищев и вдруг побледнел, рассмотрев неожиданных посетителей.

– Людмила… это что-то недоброе, – смущенно проговорил он упавшим голосом. – Там полиция, жандармы, еще кто-то… это неспроста!..

Она подбежала к окну и на мгновенье тоже смутилась, но не более как на мгновенье. Она инстинктивно понимала, что при внезапности этого приезда, который не обещает ничего хорошего, надо прежде всего сохранить хладнокровное спокойствие и самообладание.

– Что бы там ни было, – обратилась она к мужу, вскинув на него ободряющий взгляд и кладя на плечо его руку, – помни только одно: спокойствие! Как можно больше спокойствия! Обдумывай каждый ответ, а главное – открытый, бодрый вид и спокойствие!.. Ну, не робей! Ободрись, мой милый, – они идут уже!

Через минуту в смежной комнате уже послышались шаги нескольких человек. Лакей приотворил было дверь, чтобы предупредить своих господ.

– Без докладов, без докладов, любезнейший! – остановил его чей-то повелительный голос. – Мы и сами о себе доложим!

И вслед за тем в столовую вошли исправник, жандармский офицер и еще третье лицо, в очень изящном дорожном костюме, но с форменною фуражкою в руке.

Людмила взглянула на последнего из вошедших и невольно отступила на шаг, исполнясь немалым изумлением.

Перед нею стоял Жаночка Вантрик.

Но что это был за Жаночка! Это был сам Юпитер в образе Жаночки. Всякая фибра его лица, всякий взгляд и движение, даже всякая складка одежды как бы прониклись великостью того особого назначения, которое призван исполнить Жаночка. Он чувствовал, что он теперь особа, что все эти господа, приехавшие с ним, не более как его «антураж», аксессуарная обстановка, а он – один он здесь вершитель и решитель судеб человеческих.

– Имею честь рекомендоваться! – с правоведски-комильфотным пришепетыванием сквозь зубы начал Вантрик, слегка кивнув головою. – Прислан из Петербурга по особому следствию. Впрочем, мы с вами уже знакомы, а с вами в особенности! – прибавил он, обращаясь к Людмиле не без затаенной язвительности.

– Очень рад, господа! – в качестве радушного хозяина заговорил Вельтищев. – Прошу садиться! Вы теперь с дороги и потому позвольте прежде всего предложить вам стакан чаю и завтрак.

– Не беспокойтесь! – с видом стоика отказался Вантрик. – У нас уже заказан свой собственный обед на постоялом дворе, да и некогда завтракать, потому что нам должно сейчас же приступить к делу.

– К делу? – слегка изображая вид удивления, промолвил Вельтищев. – А я думал, что вы, господа, проездом завернули ко мне отдохнуть, и, признаюсь, очень рад был добрым гостям при нашей деревенской скуке. Разве у нас случилось что-нибудь особенное? – с озабоченным видом обратился он к исправнику, с которым был знаком как местный землевладелец.

– Мы находимся здесь по требованию господина следователя, – полугрустным, полуконфузным, но в то же время официальным тоном заметил представитель уездной полиции. – Господин Вантрик присланы сюда из Петербурга, будучи облечены особыми полномочиями, – добавил он, – и, конечно, они сами объяснят вам, что найдут нужным.

– В таком случае, господа, если я вижу вас в моем доме, то, значит, дело касается меня лично?

– Вы не ошиблись! – слегка поклонился Жаночка. – Вот предписание! – предъявил он Вельтищеву бумагу, которую достал из своего щегольского портфеля. – На основании его я должен произвести у вас немедленный обыск. Господин исправник, потрудитесь распорядиться, чтобы были введены наши люди и понятые.

– Позвольте прежде узнать, в чем я обвиняюсь? – нахмуренно спросил Вельтищев.

– В отравлении вашего двоюродного брата с целью воспользоваться его капиталами! – прямо в лицо объявил Вантрик, наблюдая, какой громовой эффект произведет это неожиданное сообщение.

Но эффекта, не только громового, а и вовсе никакого, не последовало.

– Что-о?.. Как вы сказали?.. В отравлении моего брата с целью воспользоваться капиталами?

– Так точно, господин Вельтищев!

– Что за нелепость! – пожимая плечами, воскликнул Платон с улыбкой, в которой сказались и горечь, и изумление, и негодование оскорбленной чести, и насмешка над видимою несообразностью столь гнусного предположения.

– Тем не менее вы обвиняетесь в этом, – сухо возразил Жаночка.

– Что же это доказывает, господин следователь? – горько улыбнулся Вельтищев. – Разве одно только, что на человека можно взвести какое угодно обвинение?

– Я не стану диспутировать, доказывает ли оно то или другое, – уклонился Вантрик. – Я прислан сюда только произвести предварительное следствие, а там уже будет делом суда разобрать, лепо ли это или нелепо.

– О, в таком случае я совершенно спокоен! – воскликнул Вельтищев. – Сделайте одолжение, господин следователь, приступайте к вашей обязанности: я вполне отдаюсь в ваше распоряжение!

– Господин поручик, – обратился Вантрик к жандармскому офицеру. – Прошу вас немедленно же разъединить госпожу Вельтищеву с ее супругом и приставить к ней воинский караул, чтобы она не могла иметь с ним никаких сношений.

– Позвольте! – шаг вперед ступил Платон Васильевич. – Разве жена моя тоже обвиняется?

– Мне так нужно, по моим собственным, особым соображениям! – поклонился ему Вантрик.

– Но это уже насилие! – воскликнула Людмила.

– Сударыня, как следователь, я, на основании закона, имею на то полное право и потому покорнейше прошу вас повиноваться.

– Однако, милостивый государь, для обвинения должны быть какие-нибудь доказательства, – с твердостью и сознанием своего права возразила Людмила. – А вы еще прежде обыска, прежде всякого приступа к следствию уже начинаете поступать с нами как с уличенными преступниками!.. Во-первых, как хозяйка дома, я желаю быть при вашем обыске, а во-вторых, покажите мне бумагу или что там есть у вас такое! Я желаю знать, в чем я обвиняюсь и на основании чего я обвиняюсь?

– Вот именно основания-то для обвинения мне и нужно расследовать.

– В этом я не препятствую, – согласилась Людмила. – Но не думаю, чтобы какой бы то ни было закон давал вам право лишать свободы женщину по одному только вашему предположению. Потрудитесь сперва найти против меня хоть одно из законных оснований, а тогда уже арестуйте. Если у вас есть ваши полномочия, которых я не знаю, то у нас есть наша честь, наше доброе имя, которое всем известно, которым мы дорожим, а вашим арестом вы кладете на нас пятно в глазах общества.

– Сударыня, смею уверить вас, – ехидно-вежливо улыбнулся Жаночка, – смею уверить вас, это никак не арест, а только предупредительная мера, которая не может класть на вас ни малейшего пятна и которую я тотчас же прекращу, если, впрочем, не усмотрю в ней дальнейшей надобности.

– Этот дом принадлежит мне, он моя собственность, и потому, повторяю, я желаю быть при обыске! – настойчиво заявила Людмила.

– Не смею отказать вам! – вежливо поклонился ей Вантрик и затем тотчас же приступил к делу.

Для Людмилы казалось необыкновенно важным присутствовать при обыске, чтобы не быть разлученною с мужем хотя бы в эти первые минуты. Присутствуя здесь, она все-таки могла наблюдать, насколько он сохраняет свое спокойствие, насколько в нем сильны уверенность в себе и самообладание, и, наконец, она могла если не словом, то хотя взглядом, хотя одним уже своим присутствием поддержать его внутренно на первых шагах следствия, – и она действительно успела раза два незаметно для посторонних кинуть на него ободряющий, ласковый взгляд и получила в ответ, столь же незаметную другим, улыбку, которая, казалось, говорила: «Ничего, мой друг! Будь уверена, я себя ничем не выдам!»

Самый тщательный обыск, который длился часа четыре сряду, не привел ровно ни к каким результатам: никакой подозрительной вещи, ни единого, мало-мальски уличающего клочка бумаги не было найдено. Между разными посторонними документами Вантрик отыскал в шкатулке Вельтищева сохранную расписку Максима Григорьевича на двести пятьдесят тысяч.

– Это что за документ? – спросил он, думая, что благодетельная судьба, быть может, внезапно наводит его на открытие одной из существенных нитей дела.

– Как видите, сохранная расписка, – спокойно ответил Вельтищев.

– Почему же она у вас находится?

– Потому что была выдана мне покойным кузеном и мне принадлежит.

– Разве деньги по ней еще не получены?

– Если бы были получены, то, полагаю, у меня не было бы расписки, а так как она у меня, то, вероятно, и это все для того, чтобы «воспользоваться его капиталами», – с горько-грустной иронией заметил Платон Васильевич.

– Вы были в переписке со вдовою вашего брата? – спросил Вантрик, закончив уже свой безуспешный обыск.

– Был, – не изменяя себе, утвердил Вельтищев.

– Какого рода была эта переписка?..

– Мм… как вам сказать? Больше все деловая, так как после смерти брата все дела пали исключительно на мои руки, или обыкновенная родственная… В этой переписке, сколько помнится, ничего особенного не заключалось.

– Не угодно ли вам представить мне письма госпожи Ирины Вельтищевой, адресованные к вам.

– К сожалению, при всем желании, не могу этого выполнить! – развел руками Платон Васильевич.

– Почему так-с? – быстро спросил следователь.

– Потому что письма эти были не особенно часты, да и едва ли у меня сохранился теперь хоть один листок.

– Вы их уничтожили, значит?

– То есть умышленно – нет, я не имел никаких причин уничтожать их с умыслом; но я вообще не имею обыкновения хранить какие бы то ни было письма, за исключением деловых, а иначе мне пришлось бы заводить целый архив для подобной незначащей переписки.

– Теперь, сударыня, обыск кончен – и, извольте, я должен удалить вас, – обратился Вантрик к Людмиле. – С этой минуты вы не можете видеться с вашим супругом, иначе как только в моем присутствии.

Людмила, не сказав ему ни слова, с гордым спокойствием, в сопровождении жандарма, прошла на свою половину.