Ирина Борисовна приехала в Петербург. Первым ее делом было послать с Демьяном извещение о своем приезде на квартиру Платона Васильевича. Она нетерпеливо ждала и надеялась сейчас же увидеть самого Вельтищева, но вместо того перед ней предстал Демьян с каким-то странным – не то улыбающимся, не то недоуменным выражением в лице.

– Ну что?.. Был ты и видел его? – с живым нетерпением спросила Ирина.

– Был-с, только Платона Васильевича нет теперь в Петербурге: они уехали к себе в деревню, – доложил старый слуга ее покойного мужа.

Это известие показалось Ирине несколько странным: Платон терпеть не мог деревни и деревенской жизни.

– Давно уехал? – спросила она.

– Давно-с, уже пять месяцев скоро, а вернутся еще недели через четыре, не раньше.

– Пять месяцев! – воскликнула Ирина, которой это обстоятельство показалось просто невероятным. – Постой, да как же это? – продолжала она, соображая. – Пять месяцев… но ведь я еще месяца четыре тому назад получила от него письмо… Оно было послано из Петербурга?

– Так точно-с, – доложил Демьян, – потому как они оставили здесь своего камердинера, так он теперича мне сказывал, что Платон Васильевич присылали письма в особых пакетах на его имя, а он уже отсюда сам отправлял их за границу к вашей милости.

Опять новая странность для Ирины: к чему эта передаточная инстанция? К чему не просто из деревни, а непременно из Петербурга? И отчего, наконец, он ни единым словом не уведомил ее о своем отъезде в деревню, а, напротив того, извещал, что разные обстоятельства удерживают его именно в Петербурге?

– Камердинер у них оставлен здесь по той причине, собственно, как они переменили квартиру, – продолжал уже сам от себя докладывать Демьян, – они теперича взяли под себя в том же самом доме другую, значит, квартиру-с, и в бельэтаже-с – оченно просторная и на две половины. Мебельщики и обойщики уже без них убирали ее, а камердинер оставлен собственно для досмотра.

– На две половины, говоришь ты? – переспросила Ирина.

– Так точно-с… И очинно все парадно, все заново, – сам нонича все осматривал; он мне показывал, значит.

– На две половины… Зачем же это?

– Затем, что они с барыней, значит, вернутся.

– С барыней?.. С какой барыней? – спросила она, недоумевая.

– С супругою-с.

– Что за вздор!.. Какая супруга?.. С чьею супругою?

– Со своею-с… потому как они, значит, изволили жениться и, обвенчавшись, сейчас же уехали вместе в деревню.

Повязка начинала спадать с глаз Ирины, раскрывая перед ней страшную действительность.

Она вдруг изменилась в лице, которое покрылось смертельной бледностью, и несколько минут просидела молча, неподвижно и как бы бессознательно, пришибленная сразу этой страшной вестью.

Смешавшись и недоумевая, Демьян глядел на свою барыню.

Наконец она сделала внутреннее усилие, чтобы овладеть собой.

– Демьян… точно ли… все это правда, что ты сказал? – произнесла она с видимым принуждением.

– Человек ихний сказывал! – словно бы оправдываясь, слегка развел слуга руками. – Говорит, что и свадьбу сыграли без всякого парада, оченно тихо и просто-с, даже и в церкви никого не было.

– На ком? – после нового молчания, с новым усилием над собой спросила Ирина упавшим и слабеющим голосом.

– На госпоже Коробовой, – было ей ответом.

Ирина ничего не сказала и только, закусив губы, с каким-то странным, почти бессмысленным выражением уставила глаза свои куда-то в пространство.

– Хорошо… Мы это узнаем… точнее… – почти задыхаясь, через силу сказала она. – Теперь ступай!.. Ты мне не нужен больше… Оставь меня одну… Ступай… уходи отсюда!

С удалением человека насильственно удержанная энергия самообладания быстро покинула Ирину, у которой теперь едва хватило сил дотащиться до дивана, куда она бросилась ничком, крепко сжав руками свою закружившуюся и пылающую голову. Сердце ее, замирая, шибко колотилось в груди, в которой клокотала истерическая буря; но Ирина напряженно старалась пересилить ее в себе, сдержать свой порыв, не дать расходиться истерике и для этого крепко давила свои виски и нервно закусывала губы: ей не хотелось, чтобы люди явились свидетелями первых минут ее стыда и страшного горя.