Радостей и утех медового месяца у этой четы не было: они были уже изведаны ранее. Но взамен их явилось на первых порах успокоение. Вельтищев уже тем был счастлив, что хоть спать-то мог теперь спокойно, без вечно грызущей и ноющей мысли, которая ежеминутно заставляла его чувствовать над собою дамоклов меч.

Людмила достигла всего, чего хотела: у нее было теперь известное имя, солидное положение в обществе, громадное и притом свое собственное состояние, а вдобавок ко всему этому – этот человек, который, по-настоящему должен бы быть ее заклятым врагом, находился, покоряясь своей слабости, у ее ног и считал себя счастливым, когда она дарила ему редкие минуты своей женской благосклонности. В этом последнем отношении, с выходом замуж, она сделалась еще скупее, чем в те дни, когда была его любовницей. И это была мастерски рассчитанная скупость, потому что, зная избалованную и пресыщенную натуру своего мужа и зная его исключительную страсть, которую сама же ему внушала, она слишком хорошо поняла, что для того, чтобы удержать его при себе и чтобы постоянно быть желаемой, нужно быть скупою на свои редкие ласки, – и она не ошиблась в расчете.

«Пока я молода и хороша собою – он мой! – думала себе Людмила. – А там, как подойдет старость, как минет свежесть и красота, – там уже поулягутся страсти, и на место их явится прочная привычка».

На первые полгода своего супружества они удалились в родовое поместье Вельтищева, где он рассчитывал зажить жизнью, исполненною мирного затишья и спокойствия. И действительно, в сельском уединении он, так сказать, опочил от всех трудов своих и в это-то самое время окончательно прекратил баюкающую переписку с Ириной.

Молодая чета нарочно уехала в деревню, чтобы избежать на первое время тех толков, какие неизбежно должна была поднять в кругу Вельтищева его неожиданная свадьба. К зиме, когда Платон Васильевич предполагал вернуться снова в Петербург с Людмилой, эти толки, по его мнению, должны будут уже улечься, отодвинуться на самый дальний план, так что он свободно и спокойно введет молодую супругу в свой избранный круг, где она, конечно, сумеет занять подобающее ей место.

* * *

Но душевное спокойствие Вельтищева длилось весьма не долго.

Ближайшим соседом его по имению оказался губернский предводитель дворянства, человек хотя с нетитулованной фамилией, но старого известного дворянского рода, носивший вдобавок звание камергера и проведший всю жизнь то при дворе, то за границей. Г-н Вязьминов был в полном смысле барин из породы тургеневских Павлов Кирсановых – джентльмен по наружности, изящный в своих привычках и преисполненный большого самомнения. Крестьянская реформа и вследствие ее (а еще более вследствие жизни) несколько расстроенное состояние поневоле привели его в сельскую глушь, под удобным предлогом – «послужить всесильно земскому делу». Но так как «дела» у него, благодаря опытному и ловкому секретарю, оказывалось менее чем немного, а деревенская скука одолевала все более, то он и стал довольно часто навещать по соседству Платона Васильевича, в котором находил «человека порядочного и, можно сказать, почти нашего круга». Но, в сущности, влекла его сюда вовсе не «порядочность» Вельтищева, а красота и привлекательность Людмилы, в которую пожилой и скучающий холостяк немножко влюбился.

Шамбелян еще в юности своей был компетентен в деле победы над женскими сердцами, и эту компетентность очень живо почувствовал теперь Платон Васильевич, тем более что ему были небезызвестны некоторые из прошлых романов изящного шамбеляна.

Людмила, которая с выходом замуж стала весьма мало обращать внимание на желания и капризы своего мужа, отнеслась довольно благосклонно к исканиям своего нового поклонника. Для нее это был, так сказать, первый дебют, первый опыт, первая проба сил и уменья в деле того особого, исключительно светского кокетства, к которому не имеют надобности прибегать кокотки, но которое хорошо известно опытным светским куртизанкам, умеющим с помощью его, но не иначе как под покровом приличия, мужа и строгой тайны, привлекать к своим ногам веских могущественных поклонников и достигать через то особых целей своего честолюбия. А Людмила более всего мечтала теперь о том, чтобы видеть у ног своих и сильных мира, и знатных родом, и вообще блистательных поклонников большого света, в который она намеревалась войти не под эгидою какой-нибудь общечтимой старухи, а сама по себе, и войти как власть имущая, в силу своей красоты, имени и состояния. К этой цели влекло ее исключительно одно лишь холодное, эгоистическое честолюбие, – и вот изящный шамбелян доставил ей своею особой первую практику этого рода.

Началось это у них как-то исподволь, но оба почти сразу догадались друг про друга, чего каждому из них нужно. Чутьем же проник это и Платон Васильевич. В этом-то проникновении и был первый удар, нанесенный чувству его ревности после брака. Шамбелян, приезжая к нему в дом, обращал на него ровно настолько внимания, насколько это требовалось условиями приличия, но всю остальную любезность свою посвящал исключительно Людмиле. Его знание света, обширное и разнообразное знакомство с европейскою жизнью, связи, встречи, отношения – все это доставляло ему богатый материал для знаменательных бесед, а его тон, манера говорить и держать себя делали его очень интересным в глазах Людмилы. Но странное дело! Вельтищев, присутствуя при этом, невольно чувствовал в душе, что он выходит совсем посторонним, лишним человеком при этих дружеских беседах, хотя ни Вязьминов, ни жена ничем не дали ему с своей стороны осязательно почувствовать это. Но уж так оно как-то само собою чувствовалось Вельтищеву, – и ревность, глухая и затаенная, каждый раз подползала к его сердцу. Он делался угрюм и видимо не доволен чем-то тотчас же после отъезда Вязьминова; но Людмила как будто и не замечала таких перемен в настроении его духа, а это еще более мучило и грызло Платона Васильевича.

Однажды она предложила Вязьминову прогуляться по их обширному саду. Вельтищев тоже увязался за ними, не званный и не прошенный женою. Но, несмотря на его присутствие, разговор, основанный на тех остроумных, полупрозрачных, полуневинных, но вполне приличных намеках, какими иногда умеет блистать ловкая болтовня бывалого светского человека, шел беспрепятственно между шамбеляном и Людмилой. Они словно бы и не замечали Платона, которому смерть как хотелось бы к чему-нибудь придраться, но – увы! – придраться было решительно не к чему: ни жена, ни тем более гость не подавали к этому ни малейшего повода. Атмосфера кругом их пахла соблазном, но… была безукоризненно прилична. Платон злился в душе и, кусая губы, мог выражать внутреннее свое состояние только тем, что с силою сбивал хлыстиком головки встречных цветов и листья с деревьев. Однако ж и эти проявления не заставили жену обратить на него несколько больше внимания, и в результате оказалось лишь то, что бедный муж еще живее почувствовал, что он не только лишний между этою парой, но и взял на себя глупую роль какого-то безмолвного стража и наблюдателя.

Тем не менее, сознавая это, он все-таки продолжал брать на себя неблагодарную роль, так что наконец в одну из подобных садовых прогулок Людмила сочла возможным отослать его домой под предлогом распорядиться чаем, которого ей вдруг будто бы очень захотелось, но которого она не пила, когда чай был подан.

Это само по себе ничтожное обстоятельство заставило заговорить молчавшего доселе Вельтищева.

– Мне весьма не нравится, что этот барин слишком часто к нам ездит, – с неудовольствием выговорил он жене по отъезде Вязьминова.

– Почему же так? Он очень милый и занимательный человек! – равнодушно отозвалась Людмила.

– Может быть, и милый, и занимательный, но мне это не нравится!

– А мне, напротив, очень нравится, – заявила на это жена тем же спокойным тоном.

– Но я не хочу, чтобы он бывал здесь так часто!

– А я, напротив, этого желаю, я не вижу причины, почему бы ему и не бывать?..

– Я, кажется, муж и хозяин дома и имею право заявлять мою волю!

– А я жена и еще более, чем ты, имею право назваться хозяйкой дома.

– Но я добьюсь того, что он не будет здесь больше! – вспылив, закричал Вельтищев.

– Тогда я буду бывать у него, – возразила жена, ни на йоту не изменяя своему образцовому спокойствию.

– Я посмотрю, как это будет.

– Очень просто, самым обыкновенным порядком, а если вы надумаете делать какие-нибудь скандалы, я вас брошу, уеду – вот и все! Не забывайте, мой милый, – прибавила она внушительно, но нестроптиво, – не забывайте, что раньше еще, чем выходить за вас замуж, я выговорила себе полную свободу делать, что мне угодно.

– Да, но при этом вы обещали не делать ничего такого, что могло бы касаться чести вашего и моего имени.

– И верьте, что я сумею сдержать свои обещания! – с легким поклоном подхватила Людмила, явно показывая тем, что дальнейший разговор на эту тему будет ей неприятен, а главное – совершенно бесполезен.

И Платон Васильевич должен был умолкнуть.

В другой раз, вернувшись под вечер с охоты, он не нашел в доме Людмилы.

– А где же барыня?

– Уехали верхом кататься.

– Одна?

– Никак нет, с предводителем.

– Вдвоем или и еще кто?

– Нет, только вдвоем-с.

– Седлай мне лошадь! Да живее, черт возьми вас всех! – закричал Вельтищев, не нашедший нужным умерить перед прислугой взрыв своей ревнивой досады.

Через пять минут у крыльца заседланный конь уже нетерпеливо бил копытом землю.

– По какой дороге они поехали? – спросил Платон, занося ногу в стремя.

– На Вязьминовку-с.

«А, черт возьми! Это не к нему ли!» – ненавистно подумал он в душе и, дав шпоры коню, как ошалелый, помчался по тому же направлению.

Проскакав около трех верст, он увидел впереди двух всадников, выезжавших на дорогу из осиновой рощи. Вглядевшись пристальней, Вельтищев узнал амазонку и ее кавалера.

В душе у него шевельнулось скверное подозрение, и сердце мучительно заныло. Он придержал коня и упорно смотрел вперед, желая и боясь подметить у жены и Вязьминова какое-нибудь движение, которое выдало бы ему воочию интимность их отношений. Он ждал и думал, что, может, она подаст ему руку, может, он обнимет с коня ее талию, привлечет к своему плечу ее головку. Но тщетно подсматривал Платон: ничего этого не случилось – и всадники, очевидно весело болтая между собою, шагом удалялись по дороге к Вязьминовке.

Вельтищев пустился за ними крупною рысью, и вскоре топот его взмыленной лошади заставил их оглянуться.

– Это ты, Платон? – с несколько недовольным удивлением окликнула его Людмила, когда он подъехал на близкое расстояние.

– Да-с, это я! – немного задыхаясь от волнения и от тряской езды, довольно резко ответил Вельтищев.

Людмила хмуро свела на мгновенье свои слегка дрогнувшие брови, но так, что спутник ее этого не заметил.

– Что с тобой?.. Ты так бледен!.. Ты, верно, нездоров? – равнодушно, хотя и с видом некоторой заботливости отнеслась она к мужу.

– Нет… я ничего… я здоров совершенно… я кататься хочу, – отрывисто бормотал Вельтищев.

– Ах, кататься? В таком случае, мы не мешаем! – с приветливою шуткой улыбнулась она и вдруг осадила несколько в сторону своего коня, словно бы давая мужу дорогу и приглашая его следовать далее, но не вместе, а в прежнем одиночестве.

Платон Васильевич опять почувствовал, что он очутился в глупой роли. Следовало бы воспользоваться любезностью супруги и с не меньшею любезностью проехать мимо, благо уж она успела обратить дело в легкую шутку, – и это был бы, конечно, лучший выход из его положения; но Вельтищев не сделал этого. Он молчал и стоял, не двигаясь с места, и глядел вперед, мимо жены и Вязьминова, хотя и злым, но смущенным и несмелым взглядом, который ясно выдавал, что он чувствует всю неловкость своего положения, но колеблется в нерешительности, не зная, как ему быть и на что решиться.

– Нет, мой друг, я вижу по лицу, что ты положительно болен! Поезжай домой! Я сейчас же вернусь! – сказала ему Людмила тем деликатно-решительным тоном, который не допускал ослушания или возражений и притом сопровождался самым твердым и на все готовым взглядом.

Вельтищев окончательно смутился, неловко приподнял свою легкую шапочку и, повернув коня, мелкой и, так сказать, сконфуженной рысцою поплелся восвояси.

В душе у него кипела бессильная буря.

– Однако вы с ним… не церемонитесь! – лукаво улыбаясь, заметил Вязьминов, когда бедный муж отъехал на приличное расстояние.

– Je m’en fiche![17] – пожав плечами, весело засмеялась Людмила и, дав сильный хлыст своему скакуну, помчалась в противоположную от мужа сторону.

Изящный шамбелян еле поспевал за своею лихой амазонкой.

Через несколько дней после этого она опять уехала верхом, но уже без Вязьминова, и не позволила мужу сопровождать себя во время этой прогулки. Вельтищев с грустью подчинился ее «капризу» и в мучительном нетерпении, шагая по всем комнатам дома да ежеминутно подбегая чуть не к каждому окошку, тщетно прождал целый вечер возвращения супруги. На дворе уже стемнело, а ее все-таки не было. Он уже хотел было разослать за нею гонцов во все стороны, но долго колебался, не зная, решаться или нет на эту меру, а время меж тем все уплывало – и чего-чего только не приходило в голову Платону в медлительные часы этого несносного одиночества! Но более всего копошилось у него в душе все то же нехорошее подозрение, которое впервые пришло ему на дороге у осиновой рощи.

Наконец около двенадцати часов ночи Людмила воротилась и быстрыми шагами прошла прямо в свою комнату.

Вельтищев последовал было за нею, на ходу уже начиная приличный обстоятельствам выговор, но супруга, не удостоив его ни единым словом в ответ, проскользнула в дверь своей спальни и вдруг замкнула ее за собою на ключ, совсем уже под носом опешенного мужа.

Он постучался. Ему не отворили. Он еще и еще, и каждый раз все больше, все сильнее, но ответа ему не было. Казалось, Людмила решилась, что бы он ни выделывал, не подавать ему на сегодня отклика.

Вельтищев пождал, пождал и наконец, взбешенный до последней степени, но бессильный перед стальною непреклонностью жены, ушел в свою комнату.

Эту ночь он провел в одиночестве и почти без сна в своем кабинете.

Наутро, когда Людмила сделала уже свой туалет и как ни в чем не бывало с спокойною и ясною улыбкой вошла к мужу, он встретил ее холодно, сухо, надутый и видимо оскорбленный.

Она окинула его вопросительным и слегка удивленным взглядом.

– Позвольте узнать, – первым заговорил Вельтищев каким-то хриплым, надсаженным голосом, – что значит ваше вчерашнее поведение?

– А именно? – проговорила она, приготовясь парировать.

– Ваш странный уход в спальню и это милое замыканье? – пояснил Платон Васильевич.

– Не более как то, что я была очень уставши! – пожала она плечами с небрежною гримаской.

– И это вы до третьих петухов все верхом катались?

– Все верхом каталась.

– И вы думаете, что я настолько глуп, чтобы вам поверить?

– Но разве я заставляю вас верить себе?

– Но, наконец… наконец, я, как муж, имею право потребовать от вас отчета-с!

– Требуйте! – усмехнулась Людмила. – Разве я вам запрещаю?

– Так позвольте же узнать, где вы были?

– Мм… Как вам сказать?! В разных местах была.

– Это не ответ, Людмила Сергеевна! – с горечью воскликнул Вельтищев. – Я, кажется, не подавал вам повода издеваться надо мною.

– Бог мой! Но разве я издеваюсь?!

– Так потрудитесь прямо и честно ответить на мой вопрос! Вы были с Вязьминовым?

– Да, с Вязьминовым.

– Где же вы встретились?

– У него.

– Как у него?! Что это значит?

– У него в доме.

– Вы были в Вязьминовке?! – с ужасом и чуть не задыхаясь от ревности, вскочил с места Вельтищев.

– Да, в Вязьминовке, – подтвердила Людмила, спокойно и прямо глядя ему в глаза своим ясным как лед и как лед же холодным взглядом. – Я прямо туда и поехала, – добавила она в пояснение.

– Господи! Этого еще недоставало! – отчаянно всплеснув заломленными руками, опрокинулся Вельтищев в глубокое кресло.

– Да скажите, пожалуйста, из-за чего вы беснуетесь? – пожала плечами Людмила. – И что же тут особенного или неприличного, что я – женщина замужняя и самостоятельная, хотя бы уже по годам моим, – катаясь верхом, случайно заехала в дом к вашему же доброму знакомому, к пожилому, солидному человеку? Разве это может компрометировать меня в чьих бы то ни было глазах? Слава Богу, мы, кажется, еще порядочные люди!.. Он меня давно уже звал посмотреть его оранжерею, я ехала мимо, вспомнила и заехала кстати. Что ж тут «преступного»?

– И до полуночи вы всё любовались экзотическими растениями? – с горечью злобной иронии усмехнулся Вельтищев.

– Нет, не всё, но мы пили чай и потом ужинали, – спокойно и равнодушно сообщила Людмила, – а потом Вязьминов проводил меня до дому – вот и весь мой отчет, которого вам так хотелось.

– И вы находите, что это вполне прилично?

– Я уже высказала мой взгляд и надеюсь остаться при своем мнении.

– Да ведь это любовницы только так делают?

– И добрые приятели, – добавила Людмила.

– Людмила! Да не мучь же ты меня! – видимо страдая, из души выкрикнул Вельтищев, нервно схватив и потрясая ее руки. – Пойми же ты наконец, что я люблю тебя!

– И я тебя тоже, друг мой.

– Но ты мучишь меня!.. Это невыносимо!

– Вольно же тебе мучиться. Бог весть из-за чего!

– Как!.. Так, по-твоему, я должен глядеть на все спокойно?

– Думаю, что не иначе.

– И ходить украшенным рогами?

– Пока еще ты их не носишь, – двусмысленно усмехнулась Людмила.

– «Пока»!.. Хорошо утешение!.. Но будущее…

– А будущее, мой друг, как говорится, в руце Божией. Впрочем, я смею надеяться, что ты рогов никогда на себе не заметишь; но положись на мой такт и будь уверен, что я не скомпрометирую себя серьезно в глазах общества: это вовсе не в моих расчетах.

– Но скажи мне, Бога ради, что тебя влечет к этому человеку? – скорбно, но уже несколько спокойнее спросил Вельтищев.

– Ровно ничего серьезного! – добродушно объявила Людмила. – А так себе, интересная игра… Ведь я – кокетка по природе; да, наконец, мне скучно здесь, в этой противной деревне! Я жить хочу! Поймите вы, – жить, жить хочу!..

– Жить! – с горечью повторил Вельтищев, покачав головою. – Я понимал бы это, если б ты была женщина с пылкими страстями; но ведь ты лед! Тебе этого вовсе не нужно! В тебе ведь нет даже потребности такой? Так из-за чего же ты делаешь это?!

– Из любопытства! – подернув плечом, усмехнулась Людмила.

Вельтищев отвернулся к окну, чтобы скрыть набежавшую едкую слезу от этой ничем не уязвимой, каменной женщины. Теперь ему живо вспомнилась та грубая, но меткая характеристика, сделанная Ольгой Романовной, когда она сравнила дочь свою с блудливой кошкой, которая хоть и сыта по горло, а все-таки не пройдет мимо горшка со сливками без того, чтобы не лизнуть из него, хотя кошке вовсе и не нужно этого, но уж так, из одной лишь прирожденной потребности к блудливости. «Да, это грубо, цинично, но верно!» – с болью в душе подумал Вельтищев о своей супруге.

Она действительно была неуязвима. Делал ли он ей бурную сцену – вся буря оставалась безраздельно на его стороне и, словно о гранитный утес, разбивалась всем своим напором о невозмутимо равнодушное спокойствие Людмилы. Начинал ли он дуться и по целым дням не говорил с нею ни слова – она словно бы и не замечала этого, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит в его душе. Принимался ли он грозить ей – она слегка смеялась над угрозой. Выставлял ли на вид свои мужние права – Людмила парировала их теми условиями, какие были ею предписаны, а им приняты еще до брака. Словом сказать, Вельтищев чувствовал полное свое нравственное бессилие перед этой женщиной. Он любил ее тело и ненавидел ее душу. Но порой, когда смирялось в нем это чувство, когда стихала его ревность и он становился кроток, Людмила тоже делалась и мягкой, и приветливой и на ласку отвечала взаимной лаской. Она не позволяла ему только мешаться в личную область ее своенравной свободы и в этом случае больно царапала его самолюбие своими кошачьими когтями, но чуть лишь становился он кроток и покорен – бархатная кошачья лапка была готова ласково погладить его.

– Господи! Ведь можно же быть счастливым! – с оттенком подавленной грусти, из души вздохнул однажды Вельтищев в минуту подобного затишья.

– Можно, мой милый! – подтвердила ему Людмила. – Для этого надо только немножко поменьше ревности и немножко побольше веры в жену свою.

Но сей Фома неверующий только грустно усмехнулся на ее громкую фразу.

* * *

Однако и эти редкие минуты затишья были все-таки отравлены другой назойливой, беспокоящей мыслью. Платон вспоминал тогда, что Ирина, живя в Швейцарии, ничего еще не знает про его женитьбу и все думает, будто он скоро к ней приедет. Его томила неизвестность о том, каким образом отнесется она к этому, вовсе уж неожиданному для нее факту? И это был вопрос довольно-таки тревожного свойства и серьезного характера, – вопрос, который беспокоил его еще с первых минут женитьбы; но он, жаждая тогда прежде всего нравственного отдыха, отгонял от себя его тревожный призрак и, баюкая самого себя, возлагал упования на свое умение вывернуться перед ней каким-нибудь ловким маневром, рассчитывал, что сумеет кончить с нею миролюбиво и свести отношения на бескорыстную и родственную дружбу. Для этого ему по-настоящему следовало бы поддерживать с ней переписку, но как писать, как продолжать морочить ее обещаниями своего приезда и надеждами на долгую совместную жизнь вдали от отечества, когда главный факт его новой жизни был уже совершен? Открыть ей этого факта у него не хватало мужества, в особенности после тех далеко не лестных отзывов, которые он, незадолго до отъезда Вельтищевой, столь искренно делал ей о Людмиле, – и вдруг теперь эта же самая «гнусная, продажная тварь» сделалась его законной женой! Он очень хорошо чувствовал всю фальшь своего положения перед Ириной и потому не хотел писать ей о женитьбе, надеясь, что личное объяснение, сила слова, взгляда, искусно притворного чувства помогут ему более, чем самое красноречивое письмо.

Однажды, в минуту примиренья, он открыл Людмиле свое затруднительное положение. Та знала, что они в переписке, и вопрос показался ей настолько серьезен, что она остановила на нем свое внимание.

– Мне кажется, – сказала ему Людмила, – тебе действительно следует прекратить пока переписку; каждое твое письмо будет только поддерживать в ней несбыточные надежды. Лучше прямо объясни ей, что ты женился…

– Ни за что! – горячо и решительно перебил ее Платон. – Ни за что!.. Ты не знаешь этой женщины: она, пожалуй, в состоянии будет наделать там тысячу глупостей!.. Так огорошить сразу невозможно!.. Я решил себе лучше обделать это как-нибудь осторожно, деликатно, при личном свидании; тогда авось-либо мне удастся убедить ее: ведь я имею на нее большое влияние.

– В таком разе еще более не следует поддерживать переписку. Это только усиливает фальшь твоего положения. Но мое мнение – все-таки лучше написать ей прямо.

– Ни за что! – еще решительнее повторил Вельтищев.

– Но, мой друг, чего же ты боишься? – пожала Людмила плечами.

– Глупостей, всяческих глупостей, вот чего!

– Но если они и будут, то она их сделает там, вдали; да и, наконец, какого же рода могут быть эти глупости?

– Мало ли какого?.. Это женщина ревнивая, горячая, иногда даже взбалмошная; ей может вдруг прийти в голову несчастная мысль отомстить мне.

– Чем это? – полупрезрительно усмехнулась Людмила. – Уж не вздумает ли открыть… про мужа?

– А что ты думаешь? – озабоченно и похмуро отозвался Вельтищев. – С нее, пожалуй, хватит в такую минуту!

– Полно, друг мой! – засмеялась она самым успокоительным образом. – Ведь это значит самое себя вести на каторгу, на публичный позор! Да, наконец, где же доказательства?

– Как где! А ее письма? Ведь она почти в каждом письме делает довольно прозрачные намеки на это дело, – она очень неосторожна! И поэтому каждое письмо ее чрезвычайно меня тревожит…

– Но ты-то сам, надеюсь, не делал ей в свой черед подобных прозрачных намеков? – заботливо спросила осторожная и предусмотрительная Людмила.

– Боже избави! Дурак я, что ли?

– Нет, да ты вспомни хорошенько!

– Ручаюсь, нет! – с полным убеждением заверил Платон Васильевич. – Я на этот счет всегда был с ней слишком предусмотрителен.

– А у тебя целы все ее письма?

– Все до единого.

– В таком случае их надо сейчас же уничтожить! – самым решительным тоном присоветовала Людмила. – Хотя я и уверена, что из этого не может возникнуть никакого дела, – продолжала она, – но, во всяком случае, никак не следует сохранять подобного рода документов. Ты должен уничтожить все, до последнего клочка бумажки, решительно все, что только может самому тебе напомнить про это дело. Оставь лишь те письма, которые вполне невинны по своему содержанию.

– Да уж со многими документами, а главное, с конторскими книгами и счетами это давно уже сделано, – открылся ей Платон Васильевич, чувствовавший внутренное смущение и неловкость в разговоре с женой, который так близко касался смерти его кузена: ему самому, в глубине своей совести, хотелось бы забыть про это страшное дело.

– Это очень умно, – серьезно похвалила его Людмила, которая и сама каждый день, как только разговор касался этой темы, испытывала подобную же неловкость относительно своего мужа, и потому, по возможности, всегда старалась избегать таких бесед. – Но если ты поступил так с другими документами, – продолжала она тем же серьезным тоном, – то и с ее письмами следует поступить точно так же. Давай их сюда – и через минуту их уже не будет!

Вельтищев принес ей из кабинета целую пачку.

– Припомни, все ли здесь? – заботливо осведомилась Людмила и, получив самый удовлетворительный ответ, собственноручно подожгла их. Через минуту свободный ток воздуха поднял пепел этих писем в открытую трубу камина.

– Теперь уже ничего более у тебя не осталось? – участливо спросила Людмила.

– Ничего! Все опасное или мало-мальски подозрительное – все уничтожено с этой пачкой!

– Ну, стало быть, и кончим раз навсегда наши разговоры на эту тему!

Вельтищев крепко пожал руку жены. Теперь он вторично, после ее свадебного подарка, мог видеть и убедиться, что приобрел в ней заботливого и охраняющего друга.