Людмила очень подружилась с Жаночкой. Это было тем удобнее, что оскорбленный Вельтищев вовсе прекратил к ней свои посещения. Он свои дни проводил большею частью с Ириной, а Людмила – с Вантриком. На время она совершенно оставила Платона в покое, не тревожа его ни личным появлением, ни записочками и вообще ни малейшим напоминанием о своей особе, чтобы сосредоточеннее и успешнее заняться своим планом относительно Жаночки. Любопытство – знать, что с нею делается и одна ли она или с Вантриком, – любопытство, возбуждаемое ревностью, заставляло Вельтищева предпринимать иногда по вечерам таинственные прогулки в Дмитровский переулок. Но, сколько ни заглядывал он в окна с противоположного тротуара, стараясь разглядеть, что там творится, или увидеть хоть тень ненавистно любимой женщины, сколько ни ходил мимо дома, подкарауливая ее выход, – старания его не увенчались успехом. Войти к ней в квартиру, расспрашивать о ней у дворника или прислуги или же, наконец, поручить кому-либо из них шпионское наблюдение за Людмилой – он не хотел. Первому препятствовало самолюбие, а второму – вместе с самолюбием еще и опасение, что это все может так или иначе дойти до Людмилы, которая сразу поймет тогда, что он ею, стало быть, живо интересуется, что она все-таки остается над ним силою не потому только, что держит в своих руках его судьбу, но и потому, что всецело владеет его чувствами.

Между тем Людмила очень хорошо знала об этих вечерних прогулках, которые чем дальше, тем становились чаще, и стало ей это известно благодаря самому простому и пустому случаю, чуть ли еще не с первой же прогулки Вельтищева. Горничная ее, будучи послана за чем-то в лавку, неожиданно, нос к носу, столкнулась с Платоном и даже окликнула его и поздоровалась, но он поспешил поднять воротник, хотя уже и поздно, и притворился, будто он вовсе не тот, за кого его принимают. Такое поведение показалось девушке довольно странным; отойдя на несколько десятков шагов, она издали стала наблюдать за ним и увидела, что он медленными шагами прохаживается мимо дома, а то вдруг остановится и заглядывает в Людмилины окна. По возвращении домой результаты этих неожиданных открытий и наблюдений были тотчас же переданы ею барыне. Та захотела удостовериться и, подойдя к окну в темной комнате, ясно узнала, по указанию своей девушки, на противоположном тротуаре фигуру наблюдающего Вельтищева, которая весьма достаточно освещалась отблеском газового рожка, чтобы быть узнанной. Это обстоятельство подало Людмиле мысль вести себя несколько осторожнее. Предполагая, что Платон подстерегает ее свидания с Жаночкой, она, из опасения новых неприятностей, уведомила Вантрика, чтобы он к ней не приходил более, а что уж лучше она сама будет к нему ездить. Последнее обстоятельство – то есть не принимать у себя, а ездить самой к новому другу – было чрезвычайно важно для Людмилы, которая в поведении Вельтищева нашла самый удобный предлог к объяснению Жаночке своих обязательных посещений его холостой квартиры. Каждый раз, как ей нужно было отправляться к Жаночке, она высылала на улицу свою горничную удостовериться – не караулит ли там Вельтищев, да и сама наблюдала противоположный тротуар из своих темных окон. Когда результаты подобной рекогносцировки оказывались благоприятными, Людмила, закутавшись в беличью шубку своей горничной и накинув на голову ее же платок, низко надвинутый на лоб, брала извозчика и отправлялась на свои таинственные свидания.

Лакомый Жаночка был счастлив, плавал в восторге и, в ослеплении своего самолюбия, считал себя героем романа, счастливым победителем одной из самых прелестных женщин Петербурга и не подозревал в этих свиданиях никакой коварной цели, так как ни о бумагах, ни о деле мужа Людмила ни разу более не заговаривала и, по-видимому, вовсе не интересовалась ни его положением, ни исходом его дела. Такое поведение убедило самолюбивого Жаночку, что она влюблена в него бескорыстно, что своею победой он обязан исключительно только самому себе, своим собственным привлекательным качествам, благодаря которым ему удалось, после первого же ужина, увлечь и пленить сердце этой женщины. В самообольщении своем он имел наивность дать почувствовать это даже самой Людмиле, а той как раз на руку было подобное убеждение, вследствие чего она употребила всю женскую тонкость, чтобы еще более укоренить его в Жаночке.

Однажды вечером, спустя уже недели две после их первоначального знакомства, Людмила приехала к Вантрику, не предупредив его заранее о своем посещении, как случалось это уже несколько раз, и застала его над бумагами, за работой.

– Ты занят? – спросила она, склонившись над креслом Жаночки и через его плечо заглядывая в бумаги, меж тем как рука ее приветливо ласкала его волосы.

– Как видишь, – отвечал он, восклоняясь от работы. – И как ты думаешь чем? Резюмирую доклад из следствия по делу Коробова.

– А! – равнодушно протянула Людмила. – Но разве это очень экстренное дело?

– Достаточно. Надо бы кончить к завтрашнему дню, но так как при тебе я могу быть занят только тобой, то мы это дело побоку! Ждет и до послезавтра! Не так ли?

– Как знаешь; что до меня – я очень рада! Но… вот что, мой друг, – прибавила она серьезным тоном. – Ты обещал устроить, чтобы мое имя не фигурировало в этом процессе. Я с тобой, как знаешь, не говорила про него, потому что не считала себя вправе мешаться… тем более что это официальная тайна и касается твоей службы…

– Друг мой, я вполне ценю твою деликатность! – перебил ее Вантрик, целуя ее руку.

– Но тем не менее ты ведь понимаешь, что оно и меня касается весьма близко, – продолжала Людмила. – Я полагалась на твое обещание.

– И оно исполнено. Твое имя, надеюсь, не будет компрометировано; едва ли даже упомянуто про него: я уговорил Коробова, и он отказался от своего показания против Вельтищева.

Людмила горячим поцелуем выразила ему свою благодарность.

– Вот, кстати, можешь убедиться сама, – предложил Вантрик, показывая ей бумагу. – Я нарочно взял все дело к себе на дом, чтобы удобнее заняться докладом. Смотри и читай эту бумагу; писано рукою твоего мужа.

И он пустил Людмилу сесть на свое место, и подвинул к ней «дело», где она прочла отказ Валерьяна, а затем, продолжая с Жаночкой незначащий разговор на ту же тему, как бы машинально и рассеянно стала переворачивать листы, равнодушно скользя по ним мимолетным взором, который с полным спокойствием переходил, между разговором, с Жаночки на бумаги и с бумаг на Жаночку.

Вдруг сердце Людмилы ёкнуло: магазинный счет и опись лежали рядом между листами. Но она сделала над собою внутреннее усилие и ни единым внешним проявлением не выдала своих ощущений перед Вантриком; тот, продолжая разговор, ровно ничего не заметил.

Людмила как бы между прочим бросила перебирать бумаги, закрыла обертку и отодвинула в сторону «дело».

– Мне как-то все нездоровится, – томным голосом сказала она минут через пять, склонив на руку свою голову. – Целый день сегодня все как-то не по себе!..

– Что с тобою? – с испугом нежного участия спросил Жаночка.

– Так… нервы… с утра еще.

– Ты чем-нибудь, верно, расстроена?

– Конечно, мой милый.

– Боже мой? Что же такое? В чем дело?

– Нет, ничего… пустяки!.. Все мой добрейший Платон Васильевич…

– Вельтищев? – переспросил Жаночка, нахмурясь. – Что же он?

– Вечные сцены… подозрения, ревности – все это так мне надоело и так меня расстраивает!..

– А ты не обращай внимания.

– Легко сказать!.. Я и то уж стараюсь махнуть на это рукою и все больше отмалчиваюсь, но раз на раз не придется: иногда и не выдержишь…

– Бедная Мила! – нежно пожалел Жаночка, взяв ее руку. – Значит, сегодня была у вас сцена?

– И самая бурная! – томно солгала Людмила, которая уже две недели и в глаза не видала Платона кроме как из окошка, в потемках.

– Что же ты хочешь… расстаться с ним? – спросил Вантрик с затаенным внутренним беспокойством и опасением, как бы этого и в самом деле не случилось. (Ему так удобно было пользоваться таинственною благосклонностью чужой содержанки!)

– Нет, этого я не думаю и никогда не сделаю! – успокоила его Людмила, поняв затаенное побуждение последнего вопроса. – Раз что он испортил мою судьбу, оторвал меня от семейной жизни, заставил пожертвовать для него моею репутацией, моим положением, он обязан заботиться обо мне!.. Он всегда это обязан!

– Конечно! – с убежденным видом согласился Жаночка. – Это первый его долг, первая обязанность, как порядочного человека!

– Но у него невыносимый характер, – продолжала Людмила. – Ревнивый, подозрительный, взбалмошный… и ведь мне надо много самоотвержения, чтобы жить с таким человеком!

– Стало быть, ты любишь его? – несколько обиженно спросил самолюбивый Вантрик.

– Нет! – отрицательно покачала она головою. – Я не люблю его, но уж таково мое положение… и я смотрю на это как на судьбу, как на печальную долю… Это крест, который мне послан, и – нечего делать! – надо нести его!.. А ты – ты у меня, как видно, тоже подозрителен? – с тихо-ласковой улыбкой продолжала она, гладя его волосы. – Сейчас и насторожился!.. Успокойся, мой милый. Если я и люблю кого, то ты сам это лучше меня знаешь и чувствуешь!

– Милая! – воскликнул Жаночка, горячо и благодарно целуя ей руку. – Ну как, в самом деле, не ценить, как не обожать такую женщину; больная – и все-таки приехала!

– Ах, мой друг! – из глубины души вздохнула Людмила. – Как не приехать, если я здесь только и отдыхаю душою!.. Ведь здесь – вся моя жизнь, вся моя радость… Я так счастлива, когда могу провести несколько часов вдвоем в этой уютной, хорошенькой комнатке… тихо, спокойно, любя… Боже мой, да это такое счастье, за которое у меня просто нет слов благодарить тебя, Жаночка! Однако знаешь что, – перебила она самое себя, принимая несколько болезненную мину, – мне в самом деле дурно… какая-то ноющая боль в нервном узле, под ложечкою. Нет ли у тебя лавровишневых капель?

– Капель-то? – засуетился Жаночка. – Нет, дома у себя нету, но можно сейчас же послать человека в аптеку…

– Не отпустят без рецепта – уж я знаю! – предупредила Людмила.

– А может быть?

– И не пытайся: наверное не отпустят! А разве вот что, – домекнулась она. – Поезжай ты сам и попроси, для тебя, может быть, и сделают исключение.

– Хорошо! – охотно согласился Жаночка.

– А не то и еще лучше, – продолжала она. – Есть тут у тебя где-нибудь поблизости знакомый доктор?

– Есть. Здесь, недалеко.

– Ну так поезжай к нему и попроси рецепта, а потом в аптеку, да только возвращайся поскорее! А то мне одной без тебя скучно!.. Я чувствую, что мне только бы один прием капель – и эта боль пройдет сейчас же, а мне так хочется хорошо провести с тобою этот вечер!.. Поезжай же, мой милый! Торопись!

Жаночка поспешил исполнить желание Людмилы.

* * *

Менее чем через полчаса он уже вернулся с каплями и коробкой конфет для Людмилы.

– А где же барыня? – с удивлением спросил он своего человека, не найдя ее в кабинете.

– Уехали-с, – было ему ответом.

– Как уехала?.. Куда?

– Не могу знать. Спросила только у меня стакан воды напиться, немного выкушали и уехали… Сказали, что вам тут записка оставлена.

Жаночка бросился к письменному столу и нашел листок бумаги, на котором карандашом было написано следующее:

«Я вдруг почувствовала себя настолько дурно, что принуждена уехать домой. Какая досада!.. Не сердись на меня, мой милый, и, если можешь, приезжай проведать меня завтра вечером».

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – с досадой проворчал Жаночка, от которого вдруг упорхнула надежда на прекраснейший вечер. – Нечего делать! Видно, надо опять приниматься за скучную работу.

И он снова уселся к письменному столу и принялся за дело Валерьяна Коробова.