Приехав домой, Людмила очень спокойно и нималейше не показывая особенного виду своей горничной тотчас же осторожно замкнулась на задвижку в будуаре, прошла в уборную, достала из шкафа свой дорогой черно-бурый салоп и подпорола мех на спине. Когда эта операция была исполнена, она вынула из-под корсета опись и счет Вельтищева, вложила их в прорешку и затем зашила ее самым искусным образом. Снаружи ровно ничего не было заметно, да и едва ли кому пришла бы в голову мысль ощупывать салоп в том самом месте, отыскивая в нем документы, едва ли кому точно так же могло бы явиться и самое предположение, что салоп избран для них хранилищем. Людмила повесила его на обычное место и успокоенная вышла из будуара. Она, конечно, не могла не знать, что Жаночка очень скоро хватится документов и что нет ничего мудреного, если у него явится на нее какое-нибудь подозрение; поэтому Людмила быстро составила себе план дальнейших действий.

– А что, Дуняша, посмотри-ка, не ходит ли по той стороне Платон Васильевич? – весело обратилась она к горничной.

– Нет, им бы еще рано; а впрочем, я сбегаю – погляжу.

– Ходят! – прибежала она через две-три минуты. – Вон, извольте сами взглянуть, вон они мимо фонаря идут!

– Ага, вижу!.. Дай-ка мне мою шубу и шляпу.

И Людмила вышла на улицу.

– Платон Васильевич! Долго ли вы намерены продолжать вашу комедию? – весело и дружелюбно сказала она, прямо подойдя к нему из-за спины, так что он, не заметив ее приближения, даже вздрогнул от испуга и неожиданности и, как пойманный школьник, растерявшись и сконфузившись, остановился на месте.

– Ну как вам не стыдно: целые две недели ходите, подсматриваете, наблюдаете, и все понапрасну? Мне ведь отлично видны из окна все ваши маневры. Ну не проще ли было бы войти прямо ко мне и объясниться?.. Я ждала, ждала вас, да, наконец, уже всякое терпение потеряла! Это ни на что не похоже!..

– Оставьте меня, пожалуйста… я вовсе никого не наблюдаю… какое мне дело?.. Очень ошибаетесь, – бормотал сконфуженный Вельтищев.

– Ну полноте! Что за ребячество!.. Как будто я не знаю и не вижу?

– Я вас прошу оставить меня…

– Перестаньте! Ведь я и то уж, как школьника, поймала вас на месте! Я думала, что вы будете благоразумнее и сами придете ко мне, но вижу – нет, и пришлось самой идти за вами. Ну, полно же дуться – и пойдемте ко мне…

– Но… я вовсе не желаю… я не рассчитывал, – слабо упирался Вельтищев, втайне очень довольный, что дело получает такой неожиданный оборот, потому что в душе весьма тяготился тем положением, в которое сам себя добровольно поставил.

– Ну, нечего толковать! Пойдем и объяснимся дома!

И, решительно взяв сама Вельтищева под руку, она повлекла его за собою.

Тот все еще слегка упирался, но на губы его, помимо воли, набегала довольная улыбка, хотя брови все еще хмурились. Как ни презирал, как ни ненавидел он порою Людмилу, как, наконец, ни жаждал покою, но существование без нее становилось для него положительною невозможностью. Несмотря на всю теплую дружбу Ирины, он за все это время имел внутри самого себя слишком достаточно поводов, чтобы убедиться в этой печальной истине. Его тянуло к Людмиле, но сам он, несмотря на некоторые покушения, все же не решался еще идти к ней. Ненависть бушевала в нем только в первые дни, пока он вдоволь не усладился излиянием этого чувства перед Ириной; затем в облегчившейся душе его оно понемногу улеглось, а дружба Ирины хотя и была очень тепла и успокоительна, но начинала уже казаться однообразной. Улегавшуюся ненависть все более и более вытесняло с ее места возрастающее чувство ревности к Людмиле, которое обратилось наконец в грызущую тоску по этой женщине. Теперь уже одно только самолюбие не позволяло ему сделать первый шаг, чтобы самому переступить порог ее квартиры, меж тем как внутренно он хотел и искал с нею встречи. Тоска его росла, дружба Ирины далеко уже не удовлетворяла, а желание видеть Людмилу, чтобы излить перед нею всю свою горечь, все упреки и жалобы, с каждым днем все более и более одолевало все остальные его чувства и помыслы. Он был раб своей органической привычки к этой женщине, которая составляла его нравственную и физическую потребность. И вот теперь сама Людмила неожиданно пришла к нему на помощь, чтобы облегчить этот трудный первый шаг, сама заговорила первая и вела его за собою, – Вельтищев чувствовал себя намного удовлетворенным ее поступком, и если еще упирался, это, так сказать, ради некоторой выдержки собственного достоинства.

– Ну-с, извольте рассказывать откровенно! – мирно и весело приступила к нему Людмила, усадив его подле себя на обычное место. – Из-за чего вы проделывали все ваши штуки?

– Странный вопрос! – напуская на себя холодный тон, ответил Вельтищев. – Желая быть моей женой, вы слишком рано вздумали уже украсить меня рогами.

– И ты это серьезно думаешь? – серьезно спросила Коробова.

– Желал бы знать, кто бы мог думать иначе, заставая у вас ночью любовника.

– И ты убежден, что это мой любовник?

– Да, к несчастию, я убежден в этом окончательно.

– А нельзя ли узнать, на чем основывается это окончательное убеждение?

– На том, что этот человек оставался в вашей квартире до позднего утра.

– И ты это сам видел, как он оставался?

– Я… я, положим, хоть и не видел, – смутился Вельтищев перед ее прямым и твердым взглядом, – но… но я знаю, что это так!

– Позволь же и мне знать, почему ты думаешь, что «это так»?

– Потому… потому – черт возьми! – что я имел терпение дожидаться его у вас на лестнице до шести часов утра!.. Я думаю, что этого совершенно достаточно!

– И ты его дождался? – улыбнулась Людмила.

– Я… мм… положим, я не дождался… на это моего терпения уже не хватило, но довольно было и того, чтобы окончательно убедиться.

Людмила рассмеялась самым веселым и, по-видимому, самым искренним смехом.

– Ах ты! – воскликнула она, с дружеским упреком качая головою. – Следовало бы тебя за это и оставить при твоем «окончательном убеждении»!.. Бедный Платон! Если б ты только знал, какого глупца ты разыграл из себя в эту несчастную ночь!.. Ей-богу, мне от души тебя жалко!

И она залилась новым приливом смеха.

Вельтищев обиженно глядел на нее недоумевающими глазами.

– Что же вы тут находите смешного? – проворчал он недовольным голосом.

– Да как же не смешно?! Ты сам будешь смеяться, как узнаешь!.. Выслушай меня, мой милый! – совсем дружески приступила она к Платону. – Полагаю, ты не станешь отрицать, что я слишком достаточно знаю тебя?

– Так что ж из этого?

– А то, что я предчувствовала, я предвидела, что ты не уедешь домой, а останешься подкарауливать где-нибудь на лестнице, и вот видишь ли, как хорошо я угадала?!

– Да что ж из этого, черт возьми?! – повторил Платон, нетерпеливо топнув ногою.

– А не более как то, что едва за тобою заперли двери, как я спровадила этого господина по черной лестнице, чтобы избавить его от скандала с тобою, и он давно уже спал у себя дома, в то время как ты караулил его под дверью. Я очень довольна: это для тебя прекрасное наказание за твою глупую ревность.

– Но маскарад… и это ночное посещение, – такие вещи не делаются невинными образом; для невинных визитов, полагаю, существует время днем, а не ночью.

– О мой друг, если женщина захочет обмануть, она и днем тебя обманет! – махнула рукой Людмила. – Но я от тебя не скрою; я ему сама назначила тогда свиданье в маскараде.

И она рассказала, какого рода анонимную записку написала Вантрику, как подошла к нему и о чем были у них разговоры, как он звал ее ужинать в ресторан, и она, вместо ресторана, пригласила его самого на ужин к себе и полагает, что поступила этим гораздо приличнее, нежели ехать ночью туда, где люди обыкновенно кутят с кокотками; не отвергла Людмила и того, что употребила в дело значительную долю кокетства, что подало Вантрику самые лестные надежды, при которых он остается и до настоящей минуты; что все это было пущено ею в ход для того, чтобы ловко получить документы; что ради этой цели она даже сама была сегодня у Вантрика, и в то время, когда он уже думал, что достиг своей цели, она преспокойно выкрала удачным образом счет и опись и уехала под предлогом расстройства нервов.

– А теперь они у меня уже так хорошо запрятаны, – сообщила она в заключение, – что ни ему, ни вам, да и никому в мире не удастся их у меня выцарапать!

Вельтищев был просто поражен этим искусно и стройно сплетенным рассказом, в котором ложь так тесно перепуталась с истиной, что невозможно было отличить одну от другой, да и рассказчица передавала все это таким спокойным и искренним тоном, что и сам Фома неверующий не усомнился бы, будто устами женщины глаголет сама истина. И Вельтищев поверил ей, – поверил так же точно, как две недели назад поверила ему Ирина, когда он лгал перед нею, переплетая ложь с истиной. Как Ирине хотелось тогда в душе верить лгущему Платону, так и ему хотелось теперь верить лгущей Людмиле, ибо в обоих случаях вера была столь приятна, столь желательна и для обоих составляла, до известной степени, настоятельную душевную потребность.

Менее чем в один час времени ловкая Людмила кончила с ним полным примирением и даже заставила просить у нее прощенья за «нелепые, обидные подозрения и ревность» – и Вельтищев дружески, полушутя, но искренно просил отпустить ему этот грех, вольный или невольный. Они помирились, и Людмила видимо старалась теперь своею усиленной нежностью и раздражающей лаской загладить в его душе смутное воспоминание о ссоре и еще крепче приковать к себе его покорное чувство.

Вдруг в прихожей раздался звонок.

Вельтищев очень изумился, потому что время было уже довольно позднее, но Людмила почти угадала, чей приход он возвещает.

– Господин Вантрик, – доложила горничная.

– Проси! – спокойно сказала ей Коробова, улыбкою и взглядом приглашая Платона к такому же спокойствию и самообладанию.

Вошел Жаночка – и вдруг остолбенел от изумления: он никак не ожидал столкнуться здесь с Вельтищевым.

– А, Иван Иванович!.. Очень рада вас видеть! – приветливо улыбнулась Коробова, протягивая руку. – Господа, позвольте вас познакомить!

И она представила обоих мужчин друг другу.

Жаночка молча и нерешительно, явно затрудняясь чем-то, издали ответил на поклон Платона Васильевича. Он был бледен, смущен, озабочен и, видимо, сильно встревожен.

Людмила начала разговор какими-то незначащими, обыденными вопросами, но Вантрик отвечал односложно, рассеянно и раза два даже вовсе невпопад.

Платон сквозь золотое пенсне молча и холодно наблюдал этого гостя.

– Извините, – приступил, наконец собравшись с духом, растерянный Жаночка, – мне нужно переговорить с вами два слова по делу.

Коробова с понятным в этих случаях выражением взглянула на Платона, который тотчас же лениво поднялся с места и вышел из комнаты.

– Заприте, пожалуйста, дверь, – попросил Жаночка.

– Запереть дверь? – нарочно громким голосом переспросила Людмила. – К чему же? Разве это крайняя необходимость?

– Я вас прошу… пожалуйста!

– Ну, извольте, – согласилась она, найдя, что на всякий случай это, пожалуй, и вовсе не лишняя предосторожность: неравно Жаночка взболтнет такое, чего бы ей не хотелось, чтоб услышал Вельтищев.

– В чем дело? Что за таинственность? – с видом удивления, но с милой улыбкой спросила она, когда дверь была притворена.

– У меня пропали бумаги, – тихо сообщил Жаночка, смотря в лицо Людмилы недовольно-встревоженным взглядом и стараясь уловить, какое впечатление произведет на нее это известие.

– Что такое? – слегка прищурилась она, как бы не поняв или не расслышав.

– Бумаги, говорю, пропали! – внутренно страдая, повторил Вантрик.

– Какие бумаги?

– Из «дела»… прямо из «дела»… из коробовского…

– Неужели? – словно бы и непритворно изумилась Людмила. – Какими же судьбами это могло случиться?

– Не понимаю!

– И давно уже?

– Сегодня вечером, после твоего ухода.

– Тсс!.. Пожалуйста, говорите на «вы»! – тихо остановила его Людмила, указав выразительным взором на дверь, за которою находился Вельтищев. – После моего ухода? – возвратилась она к начатому разговору. – Скажите пожалуйста, какой случай!.. И важная это бумага?

– Счет и опись, – сообщил Жаночка.

– Счет и опись?.. Хм… что ж это за счет и опись?

Тот пояснил ей.

– Ай-ай!.. Это очень прискорбно! – покачала она головою. – Но точно ли вы убеждены, что они пропали? Быть может, просто завалились куда? – у вас ведь этих бумаг на столе такая пропасть!

– Завалиться они никуда не могли, – с убеждением отверг это предположение Вантрик, – они были подшиты к делу, да и, наконец, я все и везде переискал уже! Они могли только пропасть, исчезнуть.

– То есть как же это исчезнуть, коль скоро они были подшиты?

– Очень просто: нитка развязана, бумаги вытащены и унесены из дому!

– Какой странный случай!.. Вероятно, был кто-нибудь после меня?

– Ровно никого не было.

– Так что же, спиритские духи подшутили, что ли? – улыбнулась Людмила.

– Нет, я думаю, не духи, а люди.

– Но если после меня никто там не был! И наконец, кому же они понадобились?.. Разве это такие важные бумаги, которые имеют большое значение для дела или от которых зависит решение участи Коробова?

– В том-то и сила, что нет! – в недоумении пожал плечами Жаночка. – Да и для дела они не имеют никакого значения, хотя вначале я было и думал иначе…

– В таком разе о чем же вы так беспокоитесь?

– Да как же не беспокоиться? Бумаги – говорю вам! – очевидно вытащены из дела и унесены, вот что-с!

– Хм… И вы так взволновались этим, что собственно ради того явились сюда и сообщаете мне так таинственно? – с легкой иронией заметила Людмила. – Очень сожалею, что это так странно случилось; но чем я могу помочь тут?

– Возвратить мне бумаги.

– Что-о?.. Как вы сказали? – отступив на шаг, вонзила в него из-под сдвинутых бровей свой стальной и непреклонный взгляд Людмила.

– Я… я… я прошу только отдать мне их! – пробормотал Жаночка, окончательно теряясь и конфузясь под ее строгим, полным достоинства и магнетически-пытающим взглядом.

– Так вы полагаете, что я у вас украла?

– То есть я… нет, я не полагаю… но я полагаю, что… может быть, как-нибудь по неосторожности… или в шутку.

– Вы начинаете говорить нелепости! – холодно остановила его Людмила. – За одно подобное предположение, милостивый государь, мне бы следовало указать вам на дверь, и если я не делаю этого, то только потому, что вы и без того слишком жалки в эту минуту!

– В таком случае я приму иные меры! – пригрозил не на шутку обидевшийся Жаночка.

– Можете! – презрительно и гордо усмехнулась Людмила. – Но меня никакими вашими мерами вы не запугаете!

– Я принужден буду сейчас же послать за понятыми, за полицией и произвести у вас новый обыск.

– Если угодно, – усмехнулась Коробова. – Моя прислуга даже поможет вам созвать, кого вам будет угодно; я не боюсь ваших обысков: производите их сколько хотите, но советую помнить, господин Вантрик, что на новый обыск вы должны иметь законное право, а без того ваши действия будут только насилием, которое для вас не пройдет даром: не забывайте, что у меня есть язык и воля, а у вас начальство и, наконец, что у нас, кроме того, существует еще газетная гласность! А теперь, если угодно, можете приступать к вашему обыску!.. Да, и еще одно не мешает сообщить вам, – прибавила она после короткого молчания. – Обвиняя меня в такой краже, которая в глазах каждого здравомыслящего человека не может иметь для меня никакого смысла и ни малейшей надобности, я бы желала знать, каким образом вы объясните вашему начальству и суду то обстоятельство, что я, жена арестанта, над которым вы производите следствие, могла интимным образом бывать в вашем домашнем кабинете?.. Как вы полагаете, найдет ваше начальство, что это факт непредосудительный для чиновника в вашем положении?.. Отвечайте!

Бедный Жаночка, которому теперь пришлось вдруг понести такую расплату за свое пристрастие к лакомым соблазнам, стоял растерянный, сбитый с толку и вышибленный из последней своей позиции, которую он считал за самую сильную.

– Я… вовсе не о том прошу! – собрался он наконец с мыслями. – Я хотел вам сказать только то, что эти бумаги… хоть они сами по себе и вовсе не важны, но они принадлежат господину Вельтищеву… Господин Вельтищев всегда может потребовать их обратно… и в каком же я тогда буду положении?.. Что я отдам ему?.. Что я отвечу?

– Ах, так вот вы о чем заботитесь! – произнесла Людмила более смягченным, хотя и отнюдь не теплым тоном. – Что касается до этого, то извольте – я готова помочь вашему горю.

– Платон Васильевич! Пожалуйте сюда! – обратилась она к Вельтищеву, растворив дверь.

Платон, все время подслушивавший у замочной скважины и по тону разговора убедившийся окончательно, что подозрения его были неосновательны и что Людмила об отношениях своих к Вантрику поведала ему сущую правду, вошел к ней хотя и с некоторою болью в душе, ибо видел, что придется сказать, конечно, «прости» надежде на возврат своих документов, но, по крайней мере, он был теперь успокоен в чувстве жгучей ревности: он уверовал в свою Людмилу.

– У господина Вантрика пропали ваши документы: счет и опись, – непосредственно приступила она к делу. – Так как, помнится, эти документы для вас не имеют ровно никакого значения, а господин Вантрик меж тем очень обеспокоен этою пропажей, то я прошу вас – удостоверьте его, что вы не потребуете ваших бумаг обратно и не поставите его в неприятное положение перед начальством.

– Можете быть совершенно покойны, – холодно и вежливо поклонился ему Вельтищев. – Эти бумаги мне ровно ни к чему не нужны.

– Ах, бесконечно вам благодарен! – бросился к нему, протягивая руки, обрадованный Жаночка. – Это для меня было самое существенное!.. Именно я опасался только за то, что неравно вы их потребуете!.. Но теперь это пустяки! Так как дело пока еще в моих руках, то мне придется переменить только опись бумаг да подшить ее – и кончено!.. Очень, очень я вам благодарен.

– Стало быть, теперь вы удовлетворены. Весьма рада, что могла оказать вам эту услугу! – издали и холодно поклонилась ему Людмила – и после этого поклона бедный Жаночка сразу же почувствовал, что между им и ею все уже кончено, порвано, и притом навсегда. Почувствовал он также и то, что теперь ему неловко, да и незачем оставаться здесь долее, и потому поспешил наскоро откланяться и убраться, довольный в душе одним, что – слава тебе, Господи! – удалось хоть перед начальством-то уберечь свою шкуру.

– Ну-с, Платон Васильевич, – обратилась Людмила к Вельтищеву по уходе Жаночки, – не говорила я вам, что, ревнуя меня, вы брали на себя роль недостойную и глупую?

– Увы! Я вижу это! – со вздохом раскаяния поклонился он.

– После этого я имею право требовать от вас полной веры в себя, и я этого требую! – протягивая ему руку, твердо и с авторитетом сказала Коробова.

– Она принадлежит вам… Это урок слишком достаточный и красноречивый! – поцеловал он данную ему руку.

– Очень рада и от души желаю, чтобы это недоразумение было между нами последним и чтобы вы убедились, как хорошо и ловко я умею при случае пользоваться глупцами, подобными этому бедному Жаночке.

– Ох, в этом-то я уж достаточно и на самом себе убедился! – полугрустно, полушутливо со вздохом покачал головою Вельтищев.

– Тссс!.. Не произносить таких слов! – ласково приложив к его губам свой пальчик, шутя воспретила Людмила. – Если я и воспользовалась тобою, – прибавила она с выражением любви и убеждения, – так верь мне, что это для твоего же собственного счастия, мой милый.