– Здравствуй, Вельтищев!.. Как я давно тебя не видала!.. Грех забывать, мой друг, добрых знакомых! – пискливым, измененным голосом затараторила маска, уцепившись Платону под руку, почти в ту самую минуту, как Людмила, завидя ее и его, поспешила юркнуть в толпу, увлекая за собою Жаночку. Платон Васильевич с первого раза не узнал привязавшуюся к нему маску. Не зная, как убить остаток своего времени, он только что приехал сюда с одного вечера, уговоренный двумя приятелями посвятить его заодно с ними маскарадному безделью.

– Тебя, вероятно, привела сюда ревность? – назойливо продолжала меж тем пискливая маска.

– Ревность? – апатично обернулся на нее Вельтищев.

– Ну конечно, ревность!.. Что ж, тут ничего нет удивительного!.. Бедный Платон! Как мне жаль тебя!

– Что ты за вздор говоришь! – небрежно усмехнулся он. – Какая ревность? К кому?

– Ах, Боже мой, скажите пожалуйста! Он еще притворяется!.. «К кому»! Понятное дело, к твоей скверной Людмилке!

– Ну, с подобными нелепостями ты можешь оставить меня в покое! – довольно грубо оборвал Вельтищев и попытался бесцеремонно выдернуть от маски свою руку, но маска обвилась вокруг нее довольно-таки цепко.

– Это вовсе не нелепость! – с уверенностью принялась она оспаривать. – Я сама сейчас видела, как она гуляла здесь с одним интересным блондином, и даже разговор их подслушала! А если тебе приятно ходить с рогами, так не верь, пожалуй!.. Это, впрочем, достойное наказание тебе за то, что ты из-за какой-нибудь дряни, которая держит тебя под башмаком, пренебрегаешь чувствами женщин, которые искренно тебе преданы.

Вельтищев с неудовольствием вгляделся пристально в пискунью и вдруг отступил в немалом изумлении.

– Ольга Романовна!.. Да вы ли это?! – воскликнул он, рассмеявшись. – И скажите на милость, что это вдруг за охота пришла вам мистифицировать меня таким глупым образом?

– Я вовсе не мистифицирую вас, Платон Васильевич, вовсе не мистифицирую! Напрасно так думаете! – с печально-торжествующим видом возразила нежная маменька Людмилы. – К прискорбию, все это сущая правда… и хотя она дочь моя, но я не могу скрыть от вас подобной ее наглости!

– Да расскажите, Бога ради, толком! – нахмурился Платон. – Я ровно ничего не понимаю! Она писала мне сегодня, что чувствует себя не совсем-то здоровой и потому просит не приезжать к ней вечером.

– Ага! Так вот оно что! – злорадно подхватила экс-балерина. – Не приезжать вечером… нездорова, а сама небось тем часом в маскарад да интрижки заводить с халахонами? Ну-с, Платон Васильевич, и вы все еще не верите, что она украшает вас оленьими рогами?!

– Я вас прошу прежде всего рассказать мне толком, в чем дело? – настойчиво и серьезно повторил Вельтищев свою просьбу.

– Да что рассказывать?.. Гнусность, самая позорная, неблагодарная гнусность, и только… Вы знаете, я очень люблю маскарады, – начала Ольга Романовна, которая действительно весьма любила их по старой памяти и ездила на них, чуть лишь представлялась ей малейшая к тому возможность; она каждый раз ехала с приятною надеждой, что авось-либо ей удастся пленить какого-нибудь «красавчика», но каждый раз надежда эта оставалась тщетною, а Ольга Романовна тем не менее все-таки ездила, потому что маскарадный шум и оживление живо, хотя и несколько грустно, напоминали ей посреди скучной и будничной жизни настоящего кипучую жизнь ее золотого прошлого. С этим самым чувством попала экс-балерина и на сегодняшний маскарад, который никак не хотела пропустить, ибо он был одним из не совсем-то заурядных маскарадов Петербурга.

– Так вот, приезжаю я это сюда, – со злорадно-самодовольною сластью продолжала она свой рассказ Вельтищеву, – и между прочим, походивши да посидевши, заглянула в уборную. Глядь, ан перед зеркалом стоит какая-то дама, расфуфыренная, разодетая в черный бархат, в черное атласное домино, и, снявши маску, оправляет что-то свою прическу. Я мимоходом-то и даже совершенно случайно заглянула в рожу, смотрю – а это моя Людмилка проклятая стоит и оправляется! Меня так и взорвало! Так и хотела ей, подлой, вцепиться в волосы, потому – вы знаете – мы с ней в ссоре, в жестокой ссоре, с того самого раза, как она вас у меня застала после нашего обеда у Бореля-то. Так мы с нею с тех пор больше и не видимся: ни она ко мне, ни я к ней ни ногой! Но, однако же, я себя сдержала, потому, думаю себе, из этого, кроме скандала на публике, ничего хорошего не выйдет. Тяжко мне это было, признаюсь вам, очень даже тяжко, но все же я себя пересилила, перемоглась и наблюдаю за нею, делая вид, как будто вовсе даже и не знаю ее, и она тоже не узнала меня под маской-то. Я было думала, что она с вами сюда приехала, но только гляжу – а она тщательно эдак закутала голову в капюшон, чтобы никому невозможно было узнать ее, и выходит в залу и через сколько-то времени вдруг подходит к какому-то молодому человеку, очень интересному блондину. «Э! – думаю себе. – Вот оно что! Интрижка!.. Погоди ж ты, матушка!» И, приблизившись к ним сторонкой, будто совсем случайно, стала осторожно эдак прислушиваться к разговору, ну и услышала кое-что!.. Нда-с, Платон Васильевич, услышала!

– Да что такое? Говорите скорей! – нетерпеливо перебил Вельтищев широковещательное повествование нежной маменьки.

– А то, что молодой человек зовет ее в ресторан, а она ему – нет, говорит, лучше поедем ко мне на квартиру; у меня, говорит, все это можно сделать гораздо спокойней и удобнее. Какова мерзавка-с?! А?.. «Удобнее». Как не удобнее, когда один будуар каких шальных денег стоит! Я думаю, что удобнее! Вот вам и благодарность, Платон Васильевич. Эдакой уж гнусности даже и от нее никак не ожидала!

– Вы все это врете! Я не верю вам! – энергично стиснув ее руку, сказал Вельтищев голосом, в котором злобно и болезненно дрогнула струна внутреннего страдания.

– Пес врет, милый друг мой, а я – слава тебе, Господи, – кажись, пока еще человек, а не собака! – обидно возразила маменька. – Что мне за цель врать-то вам? Уж скорей же бы я, как мать, заботилась о ее счастии, должна бы покрыть ее при таком случае, но я не могу… не могу! Вся душа моя возмущается!.. А вы, если сомневаетесь, так лучше всего возьмите да и поезжайте к ней, как снег на голову – накроете! Теперь они, наверное, там вдвоем наслаждаются, воркуют… счастливы, поди-ка, смеются себе да коронуют вас оленьими на просторе-то, а вы себе сидите! Ничего, и без вас обойдется!

Вельтищев, тяжело дыша, с конвульсивным движением в мускулах щеки, нервно заскрипел стиснутыми зубами.

– Оставьте меня… уйдите прочь! – проговорил он наконец таким грозным шепотом, что нежная маменька оторопела сразу и, поджав хвост, поспешила от него удалиться.

Вельтищев, сраженный этою новостью, едва волоча ноги, прошел в одну из боковых комнат и опустился на диван в наиболее уединенном уголке.

Тяжело опустив на руку свою голову, он долго просидел там таким образом, без движения и даже без какой-либо определенной мысли: чувство ревности и оскорбления всецело угнетало его душу. Ему и верилось и не верилось словам Ольги Романовны, хотелось удостовериться, и в то же время он боялся удостовериться в такой страшной истине. В пересохшем рту и в глотке его ощущалась какая-то вязкая горечь. Он прошел наконец в буфет и залпом выпил бутылку сельтерской воды. Это несколько освежило его и даже успокоило отчасти настолько, что он мог теперь думать, соображать, жить не одним подавляющим чувством, но и мыслью. Ненависть, горечь оскорбленной любви, презрение и ревность – все это разом томило его душу; но, размышляя, что ему теперь остается делать, он остановился на мысли, что прежде всего следует во всем удостовериться собственными глазами и тогда уже кончать так или иначе. Он решился наконец отправиться к Людмиле.

Отвергнув услуги назойливых извозчиков, Платон в распахнутой шубе (ему было душно) пешком пошел по пустынной улице, стараясь вдохнуть в себя как можно более холодного воздуха, – и воздух, вместе с моционом, произвел на него свое освежающее и успокоительное действие. Теперь он еще спокойнее, чем давеча, мог обдумать предстоящее ему поведение. Он пришел к мысли, что любовник, кто бы он ни был, несравненно менее виновен, чем Людмила. «Он даже совсем не виноват!.. Сама того захотела, а из нас кто ж бы отказался… виновата она – она одна и никто больше! Что сказать ей?» И вот, раздумывая дальше, Вельтищев нашел, что никакой трагедии, а тем более мелодрамы разыгрывать ему отнюдь не следует, а просто тихим и спокойным образом высказать этой женщине свое достойное презрение и холодно оставить ее. Приходило много и других решений, но все они как-то сбивались и путались одно с другим, так что несколько утомленная мысль его в конце концов возвращалась все-таки к решению наиболее благоразумному, что «из-за такой презренной твари не следует делать шумного скандала и тем ронять свое достоинство и свое положение в обществе»; но при этом Платон сомневался в одном: хватит ли у него настолько спокойствия и выдержки, чтобы с тактом пройти до конца свою роль, и не пересилит ли в нем кипучее чувство живого оскорбления и ревности? Закруженный водоворотом таких чувств и мыслей, он, с замиранием сердца, нервно дернул тревожно дрогнувшею рукою звонок у входной двери своей любовницы.

* * *

– Платон Васильевич!.. Это вы? – словно бы стараясь разглядеть, прищурилась на него Людмила.

– Да-с… это я, – с усилием произнес Вельтищев надтреснутым голосом, неясные и хриплые звуки которого как-то обрывались и заседали в горле.

– Я вас не могу принять сегодня, – спокойно предварила его Людмила.

– Я это знаю… но… я приехал нарочно… я думаю, что имею право быть здесь… я нарочно желаю только удостовериться…

– В чем это? – слегка повела она недовольною бровью.

– В том, что вы, рапортуясь больной, находите возможность быть тайком от меня в маскараде…

– Ну так что ж из этого?

– То, что так могут поступать только бесчестные женщины! – резко и нервно возвысил он голос, чувствуя, что не в силах сдержать и превозмочь себя, что резкие ноты вырываются из заклокотавшей груди даже помимо его собственной воли.

– Тссс! – строго и спокойно остановила она его, выразительно подняв свой указательный палец. – Прошу не забываться и не кричать, а относиться ко мне с уважением, как всегда! Полно, Платон! Не дури по-пустому! – перешла она вдруг к самому искреннему и дружескому тону. – Поезжай лучше домой и ложись себе с Богом спать, а завтра я объясню тебе все как следует, и ты сам увидишь, что твоя выходка неосновательна и забавна просто до смешного!.. Я бы желала, чтобы ты гораздо более верил в меня и не забывал, что я готовлюсь быть твоею женою.

– И вы имеете бесстыдство говорить это, когда я знаю, что у вас за дверью сидит ваш новый любовник?

– Клянусь вам, что, кроме вас, у меня пока еще нет никакого любовника, – с чистосердечным открытым видом и честным голосом произнесла с достоинством Людмила. – Не оскорбляйте меня, Платон Васильевич, вашими подозрениями!

– Как! Так вы невинны?.. А это чье пальто висит? – указал он вдруг на вешалку.

– Господина Вантрика, – спокойно ответила Коробова.

– Чье-е? – отступил шаг назад Вельтищев.

– Господина Вантрика, говорю вам. Это следователь по делу моего мужа, который действительно сидит теперь у меня.

– Гнусная, развратная женщина! – заскрежетал Платон, выказывая явное намерение идти во внутренние комнаты.

– Ни с места!.. Стойте! – спокойно и твердо, с сознанием своей силы остановила его Людмила. – Довольно уже оскорблений! Если угодно, я вам скажу правду: в настоящую минуту я добываю ваши документы – понимаете ли это?.. И если вы только осмелитесь насильно помешать мне, то я тотчас же выдам вас с головою!.. Ступайте же вон и оставьте меня кончать мое дело.

Вельтищев, обезоруженный этим магическим словом, смущенно поникнул и вышел из квартиры Коробовой.

* * *

– Что там такое случилось? – тревожно заегозил Жаночка, все еще не успевший успокоиться, когда Людмила выпустила его из заточения в своем будуаре.

– Ничего особенного! – совсем спокойно и равнодушно ответила она. – Приезжал Вельтищев, просил позволить ему посидеть у меня, но я его спровадила, сказала, что едва сейчас вернулась из маскарада и что страшно устала, чувствую головную боль и ужасно спать хочу, – он и уехал подобру-поздорову!

– Но… ведь он, пожалуй, может еще вернуться? – опасливо и осторожно осведомился Жаночка.

– Э нет! На этот счет можно быть совершенно спокойным! У меня против него талисман есть – ей-богу! – шутя уверяла Людмила. – Одним словом, все это совершенные пустяки, которыми нечего тревожиться, а лучше постараемся поскорее забыть эту маленькую неприятность и… будем счастливы! – с увлечением закончила она, нежно протягивая Жаночке свои дивные, до совершенства женственные и красивые руки.

* * *

Вельтищев, выйдя от Коробовой и услышав за собою звук замыкаемой на крючок двери, не ушел домой спать, как советовала ему Людмила, а долго и долго еще оставался в потемках на лестнице, у порога ее квартиры.

Бессильная злоба и жгучая ревность душили и грызли его душу. Он и сам не мог бы дать себе отчета – зачем и для чего остается на лестнице, чего хочет, кого и чего ожидает, но он чувствовал, что так надо, – надо, непременно надо ему быть здесь и подкарауливать… Из хаоса мыслей и ощущений стало наконец с большею ясностью выделяться в нем одно определенное намерение: удостовериться, до которого часа останется Вантрик у Людмилы. «Если долго… если до утра, – с мрачною тоскою думал Вельтищев, – тогда нет сомнения…» Ему все еще хотелось сомневаться, потому что сомнение все же было легче, чем окончательное убеждение в ужасном для него факте; в сомнении была теперь для него даже какая-то отрада, правда, очень маленькая, но все же лучше думать, что, может быть, действительность и вовсе не так ужасна, что все это только кажется в таких размерах его воображению, возбужденному ревностью и оскорбленным чувством, что Людмила только увлекает, путает в свои сети этого чиновника, но не переступит известной черты, за которую так трепетал теперь Вельтищев.

Лучше бы было ему действительно отправляться домой и ложиться спать, последовав сразу благоразумному совету Людмилы!..

Время проходило, а Платон все еще стоял на лестнице. Он с жадностью напрягал чуткое ухо, прислушиваясь у двери, в надежде, что до него донесется хоть какой-нибудь звук, голос, смех, шаги, музыкальная нота, аккорд рояля, стук посуды – одним словом, хоть какой-нибудь намек на живое движение, который бы мог поддержать в нем еще столь желанные сомнения, – но за замкнутой дверью все было тихо и глухо, все дышало ненарушаемым спокойствием сна и ночи.

Минуты тянулись мучительно долго, и с каждою новою минутой все менее оставалось места сомнениям.

Вельтищев спустился вниз, вышел из-под ворот на улицу и перешел на противоположный тротуар: он чаял увидеть свет в окнах Людмилы – и как бы хотелось ему увидать этот свет, хоть немного успокаивающий душу и еще оставляющий маленькое место сомнениям! Но увы! В окнах было темно. Платон подошел к фонарю и при свете его взглянул на свои часы. Стрелки показывали половину седьмого. На востоке начинало сереть уже предрассветным отсветом.

Вельтищев вернулся на лестницу и стал внизу, почти на том же самом месте, где некогда стоял и Валерьян Коробов, быть может испытывая подобные же муки, причиною которых был тогда сам Вельтищев.

«Так-то вот и меня поджидал он, – подумалось Платону при воспоминании о встрече с Валерьяном, – на этом самом месте, в день убийства кузена Макса».

Ему пришла нелепая, но злобно-отрадная мысль – дождаться здесь до той минуты, когда счастливый соперник будет сходить с лестницы, кинуться на него внезапно и задушить собственными руками.

В первые минуты Вельтищеву казалось – и казалось до полного, глубокого и непреложного убеждения, – что он дождется и непременно приведет в исполнение свой план, непременно задушит Вантрика.

Раза три после этого он осторожно подымался вверх на лестницу, в намерении во что бы то ни стало пробиться в квартиру Людмилы, застать обоих на месте и покончить с ними; но каждый раз, как рука его готова уже была дернуть звонок, решимость и мужество покидали его душу. Он безотчетно поддавался малодушной робости – и это сознание своего бессилия с каждым разом только усугубляло его страдания и муки.

«Хотел же убить меня Коробов… и не убил, – с горечью думалось Платону. – Может, и он испытывал то же… и не убил… И я не убью… Где уж убить!.. Едва ли… Ведь это нелепо!.. И за что?.. Да и хватит ли решимости?..»

И вдруг Вельтищеву так живо представилась его Людмила, со всем обаянием ее красоты и тела, в объятиях этого ненавистного Вантрика; и вдруг при этом он почувствовал самого себя таким жалким, ничтожным, отверженным и глубоко несчастным человеком, что, рухнувшись локтями и грудью на перила лестницы, истерически зарыдал и заплакал едкими и трудными слезами.

На дворе уже светало.

Вельтищев смутно осмотрелся вокруг. Рыдания и слезы произвели реакцию в его напряженном внутреннем состоянии: он утихомирился грустно, но уже не так подавленно, как до этих слез. Он чувствовал тяжкую усталость, разбитость, озноб во всем теле. Бессонная ночь, проведенная на холодной лестнице, только теперь дала ему себя почувствовать.

Платон решил, что ему не дождаться Вантрика и что глупо же, наконец, в его годы проводить ночь, подобно влюбленному мальчишке, ревнуя свою содержанку и не смея войти в ее квартиру. Он осознал, что в поведении его было много смешного и жалкого. Однако же ревность и теперь все-таки продолжала внутри него свою грызущую работу, вопреки этому сознанию рассудка, но и ревность, несмотря на всю ее силу, должна была смириться, спрятаться и признать себя бессильной перед тою страшною угрозой Людмилы, посредством которой она держала в руках судьбу и честь своего невольника. Вельтищев ни с чем уехал домой уже при свете серого утра.