– Вы подождите меня здесь; я буду к вам сию минуту, только переоденусь, – не снимая маски, сказала незнакомка Жаночке, когда ввела его в небольшую, но роскошную гостиную. – Дуня, – обратилась она к камеристке, – ужинать у вас готово?

– Как же, сударыня! В столовой накрыто. Я уж давно позаботилась.

– Поставьте второй прибор и принесите нам в холодильнике шампанского; но только прежде всего, Бога ради, помогите мне скорее раздеться: я ужасно утомилась в этом несносном капюшоне!

И она вместе с камеристкой удалилась в уборную.

– Куда же это я попал? – тщетно задавал себе вопрос бедный Жаночка, который как-то мог в одно и то же время бояться, чтобы его не высекли, и желать представить своей даме убедительные доказательства, что он вовсе не трус и готов быть совершенным мужчиной, столь же мужественным и сильным, сколько светски изящным и любезным. Впрочем – надо отдать ему полную справедливость – последнее желание превозмогало над первым смутным опасением.

Задавая себе все тот же вопрос, Жаночка курил тоненькую папироску и в ожидании, чем-то он наконец разрешится, рассеянно рассматривал дорогие бронзы и недурно написанные картины, как вдруг недоумение его было разрешено самым неожиданным образом.

В комнату легкой и непринужденной походкой вошла хозяйка, слегка шурша своим белым батистовым пеньюаром. Роскошные, чудно золотистые волосы ее были распущены по-домашнему и рассыпались за плечами длинными, густыми и волнистыми прядями.

Жаночка просто остолбенел от такой неожиданности: перед ним стояла Людмила Сергеевна Коробова.

– Здравствуйте, мой дорогой гость! – весело и просто сказала она, протягивая ему руку. – Видите, я была права, когда говорила, что мы хоть и незнакомы, но знаем друг друга!.. Надеюсь, что с этой минуты мы уже знакомы. Берите меня под руку, и пойдемте ужинать.

Жаночка был так поражен, что не нашелся, чем ей и ответить на такую любезность. Он только почувствовал, как эта женщина просунула ему под локоть свою руку, и почти машинально дал ей провести себя в столовую. Он сознавал, что теперь ему лучше всего было бы взять шляпу и сухо откланяться. Это благоразумное решение подшептывало ему чувство служебного долга и тех отношений, в которые он, по силе обстоятельств, был официально поставлен к Людмиле как следователь по делу ее мужа; но… как уйти лесным бирюком от такой прелестной женщины!.. Присущая его натуре лакомость и влечение к столь обаятельному запретному плоду, к которому стоит только протянуть руку и взять беспрепятственно, положительно вязали его по рукам и ногам, всею мощью воспрещая привести в исполнение стоическое намерение относительно добродетельного бегства.

«Черт возьми! Если это жена Пентефрия, то неужели же я буду Иосифом-целомудренным?» – внутренно вопрошал самого себя обольщенный Жаночка.

В небольшой комнате, сплошь отделанной под дуб, накрыт был ужин на два прибора. На столе, освещенном тяжелым бронзовым канделябром, стыло шампанское в сверкающем холодильнике и возвышалась хрустальная ваза, переполненная виноградом и дорогими фруктами; белье, хрусталь, ножи и вилки – все это невольно ласкало глаз своим блеском, лоском, чистотою, и тонкое столовое вино и гастрономические закуски самым соблазнительным образом подкупали аппетит и с достоинством могли послужить самому избалованному вкусу.

Людмила Коробова в этом отношении постояла за себя. Она знала, на что била, и потому озаботилась приготовить все это заранее самым изысканным образом.

– Вы… всегда это так ужинаете? – совсем некстати сорвался вдруг глупый вопрос у Жаночки, который не успел еще как следует прийти в себя от ошеломивших его впечатлений.

– Постоянно, это моя привычка, – с легкой подавленной улыбкой ответила Людмила. – Садитесь и позвольте мне угощать вас: я хочу быть самой любезной хозяйкой.

Жаночка, успевший достаточно проголодаться с обеда, уселся подле m-me Коробовой и оказал достодолжную честь как ее вину, так и ее ужину.

– Теперь мы будем говорить с вами откровенно и серьезно! – приступила к нему Людмила, после того как Жаночка успел уже осушить два уемистых бокала шампанского, а она налила ему третий и протянула из-под широкого, прозрачного рукава обнаженную красивую руку, с тем чтобы дружески чокнуться с гостем своим бокалом. – Вы были отчасти правы, – продолжала она, – когда заподозрили во мне особую цель. Признаюсь, она у меня есть… Что делать! Постарайтесь извинить эту невольную женскую хитрость… Мне нужно было говорить с вами, а как иначе это устроить?

Жаночка потщился напустить на себя серьезный вид и даже несколько нахмурился, чтобы изобразить некоторое неудовольствие.

Но Людмила нимало не смутилась его хмурым видом.

– Я хотя и разошлась с моим мужем, – продолжала она, – но… все же я ношу его имя, и, признаюсь вам, мне от всей души жаль этого человека. Скажите, ведь спасти его нет возможности?

– Ни малейшей! – серьезно, деловым тоном заявил Жаночка. – Все улики налицо, и притом собственное сознание вдобавок.

– Но согласитесь, что все дело, которое он затеял, – ведь это крайняя глупость!

– Совершенно согласен с вами! – со сдержанной улыбкой слегка склонил голову Вантрик. – Но, при всей видимой глупости, тут ровно ничего не поделаешь.

– И чем же он за нее должен будет поплатиться?

– Двенадцатилетней каторгой.

– Боже мой! Но это ужасно!.. И притом мое положение – носить имя жены каторжника…

– Брак в этих случаях расторгается; вам стоит только пожелать этого.

– Это так, но его-то жаль бесконечно, – с притворно-грустной задумчивостью проговорила Людмила.

– Обратитесь к адвокату, – посоветовал Вантрик. – Мы со своей стороны ровно ничем не можем помочь ему; наше дело – только следствие, и оно скоро уже будет кончено; затем мы передаем его в руки суда; но адвокат тут еще может оказать какую-нибудь помощь.

– То есть что же именно? – насторожила уши Людмила, у которой вдруг ёкнуло тревожно сердце при мысли о том, что Коробов будет спасен и она останется его законною женою.

– Пусть адвокат в защитительной речи в особенности налегает именно на абсурдную глупость всего этого дела, – пояснил Вантрик, – пусть он укажет на суде на ничтожество, на жалкость этого человека, на нелепость всякой подобной агитации в наше время. Это может подействовать.

– И тогда каторги не будет?

– Н-не знаю… Это уже зависит от суда; но, во всяком случае, такой способ защиты может усилить облегчающие обстоятельства. Двенадцатилетняя каторга может быть заменена шестилетней, а то и четырехлетней; а могут и просто сослать куда-нибудь на поселение.

– Стало быть, он все-таки не избежит наказания?

– Ни в каком случае!

Людмила грустно задумалась, как бы размышляя о чем-то.

– Знаете, что меня более всего убивает? – подняла она голову после некоторого молчания. – Это именно глупость, ужасная глупость этого дела!.. Говоря откровенно, для моего самолюбия было бы гораздо легче сознавать себя женою негодяя, преступника, но умного человека; но носить ославленное имя жены такого жалкого, ничтожного глупца – вот что ужасно!.. Для меня, ей-богу, было бы легче, если бы дело было поставлено так, чтобы Коробов хотя бы перед общественным мнением не вышел таким ничтожеством!

– Но ведь это усилит его наказание, – возразил Вантрик.

– Э, Боже мой! Не все ли равно! – с горечью махнула она рукою. – Он так хил здоровьем, что во всяком случае не перенесет даже и нескольких месяцев каторги. Поэтому, в сущности, решительно все равно, на четыре ли года или на двенадцать лет! Но главное, если бы тут можно было только скрыть как-нибудь эту глупость, глупость несчастную!.. По-моему, уж лучше бы дать делу самый серьезный оборот, насколько это будет возможно.

Вантрик только пожал плечами.

– Ведь тут и мое имя будет фигурировать? – помолчав, спросила Людмила.

– Без сомнения, если ваш муж останется при своем последнем показании, – подтвердил следователь.

– Ах, это ужасно! – содрогнулась она, подняв свои плечи. – Эта публичность, этот скандал… Какое, в самом деле, несчастье быть женою глупого и ничтожного человека! Ведь если я и разошлась с ним, то только по этой причине, – беззастенчиво солгала Людмила, будучи, впрочем, сама убеждена, что высказывает самую святую правду. – Ну, посудите сами: писать такие яростные прокламации и в то же время невыносимо преследовать и оскорблять женщину своею нелепою ревностью, проповедовать на словах свободу чувства и лишать малейшей свободы свою жену… Я через это совершенно потеряла к нему всякое уважение.

– А вы стоите за свободу чувства? – с пошлой игривостью спросил Жаночка, на которого успело уже подействовать шампанское, а еще более – близость прелестной женщины.

– Я это доказываю, кажется, моею жизнью, тем, что я разошлась с Коробовым, – скромно потупилась Людмила.

– И прекрасно! И я тоже стою за нее!.. Итак, чокнемтесь за свободу чувства и дайте мне вашу ручку! – предложил Вантрик. – А что касается Коробова, я постараюсь убедить его, чтобы он отказался от своего последнего показания и не компрометировал вас на суде, пощадил бы имя жены своей. На этот счет вы будьте покойны: я сделаю все, что возможно, и надеюсь на успех!

Коробова с чувством протянула и пожала ему руку.

Впрочем, она заботилась вовсе не о том, какая судьба постигнет ее мужа. Весь этот серьезный разговор она завела нарочно, чтобы дать какое-нибудь оправдание ее маскарадной интриге в глазах Жаночки, а в сущности, цель этой интриги была совершенно иная. Судьбою мужа Людмила интересовалась настолько лишь, чтобы знать, расторгнет ли брак предстоящая ему кара и скоро ли она может сделаться m-me Вельтищевой. Питая надежду на новый брак, она, конечно, не желала, чтобы имя ее хоть как-нибудь было компрометировано на публичном суде, что могло бы впоследствии повредить ей во мнении общества. Поэтому-то она и протянула так горячо свою руку Жаночке за его последнее обещание. Прямая же, но сокровенная цель интриги требовала для своего успеха вовсе не серьезных разговоров, а напротив – самого веселого, каскадного настроения духа, и потому, чуть лишь Жаночка предложил ей выпить за свободу чувства, она поспешила сочувственно ответить на его тост и, сделав вид, будто совсем уже успокоена и утешена его последним обещанием, больше не возвращалась к серьезным и грустным темам.

Выдерживать каскадное направление с Жаночкой оказалось вовсе не трудно, потому что оно было более всего присуще ему по самой его натуре, по складу симпатий и характера, так что стоило лишь дать ему маленькое поощрение, чтобы он сам уже без удержу шел на дальнейшие подвиги. Напротив того – оно было глубоко противно самой Людмиле, при ее ледяной, жабьей натуре, но… для достижения цели она твердо решилась принести всякие жертвы, как бы они ни были тяжелы и противны. Она умела хорошо притворяться, могла, в случае надобности, возобладать над собою, «взять себя в руки», пересилить себя вопреки собственному отвращению, заставить себя поступать не так, как приказывает чувство, но так, как того требует расчет подводимой интриги, – и это все, благодаря самообладанию и актерству, удалось ей с замечательным совершенством. Каскадное настроение в тех особых, пикантных, но нецинических пределах, в какие умеет направить его остроумная, ловкая и изящная женщина, лилось у Людмилы с Жаночкой обильным потоком, так что через каких-нибудь полчаса, после того как они перешли из столовой в таинственно освещенный и роскошный будуар, Жаночка был уже влюблен по уши, упоен, очарован и готов все забыть ради благосклонной своей маскарадной богини. А она так ловко и кокетливо, с такою опытностью, с таким тонким расчетом дразнила его чувственность, но каждый раз удерживала его в достодолжных пределах, при всяком необузданном порыве, при малейшем чересчур уже нескромном ее проявлении. А это еще более дразнило и раздражало злосчастного Жаночку. Но наконец судьба, или Людмила, стала к нему благосклоннее; он уже готовился торжествовать свою победу, как вдруг в прихожей раздался порывистый звонок, за который кто-то дернул сильною и нетерпеливою рукою.

Это внезапное обстоятельство заставило смутиться и побледнеть обоих. Впрочем, Людмила тотчас же овладела собою, оправилась и со внутренней решимостью приготовилась ко всякой неожиданности. Но Жаночка – бедный Жаночка вконец растерялся и струхнул немалую толику. Он уже, как спасения, искал глазами свою шляпу, старался вспомнить, на каком именно месте оставлены в прихожей его галоши, и соображал, как бы удобнее улизнуть или куда бы надежнее спрятаться на случай решительного и скандального нападения. Ему опять невольно как-то стала мерещиться ужасная мысль, которую сам же он признал нелепою, что теперь-то вот придут и найдут его здесь и вдруг возьмут да и высекут!.. И это все в ту самую минуту, когда он так победоносно стремился доказать обаятельной женщине свою смелость, мужество и неустрашимость, столь обидно для самолюбия заподозренные ею в маскараде!

Нетерпеливый звонок повторился в прихожей еще сильнее и как будто с какою-то озлобленностью.

Бледная Людмила хмуро свела свои тонкие, выразительные брови и с решимостью внутренней досады и гнева, закусив губы, кинула искоса ободряющий взгляд на оторопелого Вантрика.

– Бога ради… мое положение… мое положение в свете… по службе… вы понимаете – мое положение… как я рискую… вы понимаете, – бессвязно бормотал злосчастный Жаночка.

– Будьте покойны, сюда никто не осмелится войти, – с твердостью предупредила его Людмила. – Раз что вы мой гость, вы вполне безопасны.

И вслед за сим, замкнув его на ключ в своем будуаре, она с возможной сдержанностью, внутренно стараясь восстановить в себе необходимое спокойствие, вышла в прихожую и приказала оторопевшей девушке отворить двери.

Девушка отворила – и вдруг с легким криком испуга, в страхе за свою барыню, отшатнулась в сторону: на пороге стоял Платон Васильевич Вельтищев.