Господин Антизитров в тот же самый день исчез из Петербурга. Анонимное письмо, составленное им в кабинете Вельтищева, было тогда же пущено по назначению.

Прошли сутки. Платон Васильевич намеревался поехать к одному из своих влиятельных знакомых, под тем предлогом, чтобы вручить ему полученную им прокламацию, а в сущности, разузнать осторожно, арестован ли Коробов. Он уже обдумал свое поведение, он составил себе заранее план – каким образом войдет к своему влиятельному знакомому, как шутя, в дружески-милом тоне расскажет, что он нежданно-негаданно сделался жертвою чьей-то подпольной любезности, которая наградила его призывом «под топор», что он, получив этот призыв, счел за лучшее вручить его «вам» (при этом разумеется именно та самая влиятельная особа, к которой он думал отправиться) – «потому что вы, вероятно, уже вступили с неизвестными авторами в непосредственные отношения». После этого дружески-шутливого заявления Вельтищев предполагал перейти, для приличия, к тону благородно-умеренного негодования, выразить, кстати, свое презрение к «жалким негодяям» и свое изумление тому, как могут еще в наше время, при нашем общественном «трезвом» настроении, «посреди глубокого внутреннего мира и спокойствия», вдруг ни с того ни с сего прорываться на свет божий «подобные возмутительные мерзости». Все это рассчитывал Вельтищев изобразить перед влиятельною особой в надежде, что особа, зная его за человека солидного, благонамеренного, за человека с известным весом и значением, разговорится с ним, и если не прямо скажет, то все же даст понять, находится ли уже главный виновник «в наших руках», или же личность его еще неизвестна и след его не отыскан.

Вельтищев делал уже свой туалет, намереваясь отправиться к особе, как вдруг к нему не вошла, а почти вбежала Людмила, бледная, встревоженная и расстроенная до весьма значительной степени.

– Он взят… арестован, – проговорила она запыхавшимся голосом, в изнеможении кидаясь в кресло.

Платон Васильевич был так озадачен неожиданным появлением этой женщины, и в особенности ее расстроенным видом, что в первое мгновение не сообразил даже, что и о ком говорит она.

– Кто взят?.. Что такое? – пробормотал он, глядя на нее недоуменными глазами. – Валерьян Коробов, что ли?

– Да, муж… вчера вечером…

– Ну так что же?.. Вам бы надо скорее радоваться этому, а не огорчаться. Я не понимаю, что с вами? – участливо подошел он к ней и взял ее руку. – Успокойтесь, Бога ради, и объясните, в чем дело?

– Обыск… у меня был обыск… полиция была, – сказала Людмила.

– У тебя? – изумился Вельтищев.

– Да, у меня, в моей квартире…

– Давно ли?

– Сегодня утром… Сейчас… Подняли с постели. Я еще спала, как они приехали и обыскали всю квартиру – все, все решительно!

Вельтищев в недоумении пожал плечами.

– Да ради чего же, наконец? Что за цель этого обыска? – спросил он.

– Не знаю!.. Подозревают в чем-то… по письму по какому-то… Меня допрашивали…

– О чем же был допрос-то?

– Допрашивали, живу ли я с мужем? Как давно рассталась с ним? Вижусь ли теперь? В каких отношениях к нему, во враждебных или дружеских? И наконец… наконец, чем я живу, какие средства мои к жизни… Это Бог знает что такое!.. Скандал!.. Позор! Меня третировали, как содержанку! – нервно вскрикнула Людмила и залилась слезами.

Вельтищев понял, что в последнем-то обстоятельстве, кажись, и кроется главная причина ее женски-взбудораженного состояния. Он дал время утихомириться этому полуистерическому шквалу и, когда наконец Людмила успокоилась, осторожно приступил к дальнейшим расспросам.

– Почему ты знаешь, что Коробов арестован? – спросил он, участливо садясь перед нею.

– Знаю… они сказали.

– Расскажи, пожалуйста, обстоятельно: как именно и почему они сказали тебе это?

– Да вот, видишь ли, – вздохнула Людмила, как бы сбираясь с силами и приводя в порядок мысли, чтобы начать обстоятельный рассказ. – Я еще спала… Это было часу в десятом утра… Вдруг звонок. Горничная входит и говорит, что меня спрашивают какие-то полицейские и просят сейчас же встать и одеться. Я выхожу к ним… Какие-то три человека… извиняются и говорят, что они обязаны предложить мне несколько вопросов… Один вынимает какую-то записку и показывает мне: «Знакома вам эта рука?» Смотрю – рука Валерьяна. «Это, – говорит, – к вам адресовано; можете прочесть и сейчас же возвратить мне». Я читаю и не могу в толк себе взять, в чем тут дело? Пишет наскоро карандашом несколько слов, что судьба его свершилась, что в ту минуту, когда он пишет эти строки, полиция у него делает обыск и готовится везти его в крепость, что он более никогда не увидится со мною, но что, готовясь отправляться на каторгу, шлет мне свое последнее «прости» и просит вспоминать о нем иногда без упреков, без горечи и желчи. В этом и все письмо заключается. Я спрашиваю у них, что же это значит? Отвечают, что во время обыска, который этою ночью был у мужа, он написал эту записку и умолял переслать ее мне и что они исполняют теперь его поручение, а затем говорят: «Извините, но по этому поводу мы имеем предписание и у вас произвести обыск». Стали писать протокол, предложили мне все эти скандальные вопросы, и… я… должна была назвать вас в смысле моего… покровителя. Они взяли с меня подписку о невыезде из столицы и обязательство явиться куда потребуют по первому же вызову, а затем опечатали все письма, бумаги и все это забрали с собою и уехали… За что арестован муж – я не знаю, но что же теперь будет со мною? При чем тут я?.. И в чем я виновата?..

Вельтищев весь побледнел от внутреннего ужаса и, нахмуря брови, медленно поднялся со стула.

– Все бумаги опечатаны и взяты? – невнятно спросил он.

– Да, опечатаны…

– Все? – повторил он, напирая на слово.

– Все, до единой.

– И… и мои документы в том числе тоже?

– И документы взяты…

– Гм… были насчет них какие-нибудь расспросы?

– Нет, ничего не спрашивали, а просто взяли вместе со всеми другими бумагами. Я было не хотела их отдавать, просила оставить как совершенно посторонние бумаги, говорила, что это не мои, а чужие документы, что они у меня на сохранении, но те не послушались и все как есть, все забрали! Говорят, что там после уж все разберем!

Платон отступил шаг назад, словно ужаленный.

– Как! – вскочил он. – Ты не хотела отдавать, ты просила оставить?

– Да, просила. Что ж из того? – подтвердила та, не понимая причины этого внезапного испуга и волнения.

– Несчастная! Глупая женщина! Да ведь усиленными просьбами ты придала этим документам особую важность, ты этих господ невольно заставила, быть может, думать, что в этих бумагах кроется что-нибудь особенное, ты сделала то, что на них теперь могут обратить особое внимание! Боже мой, неужели ж ты не понимала, с кем имеешь дело?!

– Ах! – нервно махнула рукой Людмила. – Где уж там было думать и соображать!.. Я была взята врасплох, со сна, и не понимала даже, в чем дело, – мудрено ли тут было растеряться и сделать какой-нибудь промах?

Вельтищев тяжело провел рукою по лбу и по волосам и раздумчиво прошелся по комнате, а между тем мускулы его лица около губ подергивало конвульсивным движением.

– Ну-с, Людмила Сергеевна! – с дрожью в голосе и с саркастической усмешкой произнес он, остановясь перед нею и слегка кланяясь ироническим поклоном. – Кажется, мы с вами можем теперь поздравить друг друга!

Та, вместо вопроса, вскинула на него испуганный и недоумевающий взор.

– Да, поздравим… от всей души поздравим друг друга! – сдержанно, но с внутренним злостным раздражением продолжал он, глядя на нее злыми и насмешливыми глазами. – Достукались!.. Теперь, я полагаю, эти документы уже «в самых верных и надежных руках». Вы ведь так заботились, чтобы они попали «в верные руки», – ну вот и радуйтесь! Старания ваши достигнуты. Теперь если все дело всплывет наружу, если мне предстоит погибнуть, то я и вас не пощажу и вы должны будете гибнуть вместе со мною как сообщница… Да, это верно – как сообщница! И кончится все тем, что и Платон Васильевич, и Ирина Борисовна, и Людмила Сергеевна, и Валерьян Алексеевич – все мы на одном железном канате прогуляемся по Владимирской дороге!.. Благодарю и от всей души поздравляю вас с этим прелестным окончанием! – еще раз поклонился в заключение Вельтищев.

Людмила горько плакала, закрыв лицо обеими руками.

Платон Васильевич, стиснув зубы и опущенные кулаки, молча стоял перед нею и оглядывал ее вполоборота ненавистным взглядом.

Молчание, нарушаемое только тихими рыданиями, длилось несколько времени.

– Вас, конечно, не оставят без дальнейшего допроса; вас призовут не сегодня-завтра, – заговорил он наконец сдержанным голосом. – Вас могут спросить, что это за документы и какими судьбами в ваших бумагах могла очутиться опись, писанная рукою моего покойного кузена? Что вы будете отвечать на это?

Людмила могла только молча пожать плечами.

– Я вас спрашиваю, что вы будете отвечать на это? – настойчиво повторил Платон более твердым и металлическим голосом.

– Н… не знаю… подумаем… научите! – сквозь рыдания проговорила Коробова.

Вельтищев засмеялся насильственным и злобным смехом.

– Да!.. Этого только и недоставало, – злорадно издевался он, – чтобы я, человек, которого вы, сделав своим рабом, постоянно грозили потопить в ложке воды, чтобы я сам же теперь научил вас, как вам вывернуться, и оставил бы вам в утешение на будущее время постоянную возможность держать меня в прежнем страхе, в прежнем положении! Как вы великодушны, Людмила Сергеевна!.. Как великодушны!..

Она отскочила, точно раненая кошка, и глаза ее засветились тем зеленым фосфорическим огнем, который порою мог внезапно проявляться в ее взоре в минуты внутреннего бешенства.

– Не издевайтесь! – задыхаясь, проговорила она сквозь сцепленные зубы, сильно и цепко схватив его руку. – Не издевайтесь!.. Помните, что если гибну я, то и вы сами гибнете вместе!.. Тут общая гибель!.. Думайте, как вам спасти себя… Научите меня, помогите мне – и я, может быть, еще спасу вас… Будут спрашивать не одну меня – могут спросить и вас, да и одних ли вас?.. Есть еще третья… Подумайте! Нам надо знать, что отвечать! Нам надо не спутаться!..

Этот энергический порыв обезоружил и образумил Вельтищева. Он понял, что действительно надо им всем наперед «спеться», что времени терять нельзя, что надо скорее думать, изобретать и придумать что-нибудь простое, естественное, но настолько ловкое, что могло бы отвести глаза опытным следователям.