В одно прекрасное утро многие достопочтенные и весьма солидные люди в Петербурге – отцы семейств, мужи чиновные и тузы финансовые, литераторы, ученые и военные, особы духовные и особы светские, партикулярные – были неожиданно смущены, когда, вскрыв полученные на их имя конверты, развернули и прочли печатные листки, на которых красовалось в заголовке «Под топор!» с приглашением покорно подставить под это орудие их привилегированные шеи. Но прокламация, кроме того, разошлась и в иных, гораздо менее солидных, сферах: ее находили на лестницах, во дворах и на тротуарах – и у каждого читавшего выражался на лице красноречивый знак полного недоумения. Однако скандал все-таки был произведен; про подпольный листок заговорили и в обществе, и в трактирах.

Платон Васильевич Вельтищев находился в числе первых, которые удостоились получить прокламацию, и притом он был единственный человек, к которому она была адресована и послана не Валерьяном Коробовым. Этот последний труд, без ведома Валерьяна, взял на себя сам г-н Антизитров.

Вельтищев, конечно, тотчас же догадался, что оно значит и с какой стороны дуют сии благоприятственные ветры. Не успел он вторично перечитать яровитый листок, как пред ним предстал самолично г-н Антизитров.

– Получили? – с онику спросил он с многозначительным и торжествующим видом, заложив в карманы свои руки.

– Получил, – безразлично проговорил Платон, небрежным движением отбросив на стол прокламацию.

– И прочитали-с?

– И прочитал.

– Значит, позвольте и мне получить теперича-с!

– Что это? – вскинул Платон на него взором.

– Деньги-с, – мои заработанные пять тысяч.

– Разве Коробов взят уже?

– Пока не взят, но будет взят. И это уж наверно!.. А теперь он сидит на даче и печатает; и будет все сидеть и печатать, до той самой минуты, пока не придут и не возьмут его. Уж это поверьте! Это так ему приказано. Разослано двести штук, да в запасе у него имеется еще штук поболее чем триста, так что как раз его с поличным и захватят! Каково обработано-с?.. Чистота, да и только! И не эдаких денег стоило бы, – ну да уж я человек некорыстолюбивый!.. Итак, позвольте получить!

– Но ведь он не взят – говорю, – уклонился Вельтищев. – Он может еще скрыться, удрать из России; на его след, быть может, нападут еще не так скоро, да и мало ли что…

– Нет; уж на этот счет будьте покойны: это все в наших руках! – принялся уверять г-н Антизитров. – Я уж своевременно распоряжусь послать, куда следует, анонимное извещение, что по чувству, мол, верноподданнического долга и прочее, и подпишусь – «ваш усердный доброжелатель». Ха, ха, ха, ха! – нагло захохотал он, потирая руки. – Каково придумано-с?.. Манифик!..

– Насколько оно хорошо придумано и обработано, покажет еще время, – заметил Вельтищев. – Пока Коробов на свободе, я не думаю, чтобы дело можно вам считать оконченным.

– То есть позвольте-с, – приняв серьезный и холодный вид, остановил его Антизитров. – Мне весьма любопытно было бы узнать, куда вы загибаете мне эти салазки с экивоками? К чему вы это клоните? К тому ли, чтобы не отдать мне сейчас же моих денег? Так, что ли?.. Или к чему иному?

– Да, с своей стороны я полагал бы вручить вам деньги только тогда, когда я вполне удостоверюсь, что Коробов взят и посажен.

– Ну уж нет! Это атанде-липранди! – нахмурился Антизитров. – Мне ждать ни одной минуты невозможно: у меня уж и заграничный паспорт на чужое имя в кармане, и чемодашка упакован, так что остается только получить с вас – и я сегодня же, с первой машиной, деру дахин, во ди цитронен блюн. Понимаете-с?.. Я ведь рискую каждой малейшей проволочкой: Коробова могут накрыть и помимо моего извещения, а не ровен час, он проболтается на допросе, тогда и меня к Иисусу потянут! Это дудки-с… Мне теперь только драть, драть и драть из милого отечества!

Он непринужденно – руки в карманы – прошелся по комнате и, подрягивая коленкой, остановился перед Вельтищевым, устремив на него взоры с неимоверною наглостью.

– Знаете ли, что будет, если вы мне сейчас же не отдадите деньги?

– А что?

– Да то, что если меня сцапают, то я на первом же допросе покажу, что я настроил Коробова по вашему наущению, что вам желательно упечь его на каторгу, дабы самому свободнее пользоваться ласками госпожи Коробовой, а может, и жениться на ней, что вся эта прокламация есть продукт вашей изобретательности и что я, наконец, за исполнение должен был получить с вас пять тысяч. Так-таки все это и покажу! Даю вам честное и благородное слово!.. Ну-с, как вам нравится подобная перспектива?.. Недурно?..

Вельтищев побледнел и несколько смутился.

– Н-да… но на это нужно доказательства, – пробормотал он сквозь зубы.

– Так что же?.. Положим, формальных доказательств у меня нет, но я энергично и с полною искренностью буду настаивать на этом оговоре, а ваше имя и имя госпожи Коробовой, да и сами вы вместе с нею будете фигурировать на суде; все знают, что вы с нею в интишках состоите, а тогда это и в газетах пропечатают, и в конце концов вы будете сильно скопрометированы.

– Однако вы практик! – с примирительной улыбкой воскликнул Вельтищев, понявший, что ему ничего не остается, как только сдаться и исполнить требование г-на Антизитрова.

– Хм… Практик-то я – практик, – заметил на это последний, – но тут не столько практичность, сколько быстрое и, так сказать, гениальное соображение-с… Тут Мольтка!.. Я более стратегик, как и он же, и притом всегда держусь честно откровенной политики, à lа Бисмарк! В этом-то и есть моя сила!.. Итак, позвольте получить мои пять мильярдов!

Вельтищев призвал артельщика и вручил ему чек на получение в одном из частных банков пяти тысяч.

– Вам придется обождать около получасу, – обратился он к Антизитрову.

– М-могу! – мотнул тот головою и закинулся в кресле.

В это время лакей внес на серебряном подносе обычный завтрак Вельтищева.

– Не прикажете ли? – из вежливости предложил Платон своему гостю.

– М-могу! И готов приказывать, если вам так угодно! – с плотоядной улыбкой встрепенулся г-н Антизитров и обратился к лакею: – Принесите мне, любезнейший, водки, во-первых; во-вторых – прибор, ибо здесь такового для меня не подано, да, кстати, захватите и бутылочку шампанского, ведь у вас, вероятно, имеется в запасе?.. Ну-с, хорошо ли я приказываю? – развязно повернулся он на каблуках к Вельтищеву. – Уж не взыщите! По вашей же собственной просьбе, потому сами вы мне сказали «не прикажете ли» – я и приказал! А кстати, мы с вами и магарыч запьем!

Антизитров хватил рюмки две водки и с аппетитом принялся за баранью котлету. Вельтищеву был крайне неприятен этот состольник, но – нечего делать! – в качестве хозяина пришлось скрыть улыбку гадливого презрения и завтракать vis-à-vis с бесцеремонным нахалом.

Человек принес шампанское.

– Это какое? – осведомился Антизитров, беря из рук его бутылку для надлежащего освидетельствования. – Грррн-амедаль! Прекрасно! Одобряю! Напеньте-ка нам, братец, два стакана!

– Мне не надо, – поспешил предупредить Вельтищев.

– Ой ли?.. Что сей сон означает? – выпучил на него глаза Антизитров.

– Я не пью, – отговорился Платон, не желавший пить вместе «с этим господином».

– Фю-ю! Дудки-с!.. Ради такого экстраординарного и счастливого случая обязаны выпить!.. Магарычи-с! Литки-с!.. Ведь это мы с вами Коробова запиваем!.. Ха, ха, ха! Хорошо сказано?.. А?.. Не правда ли? Коробова запиваем!

И он собственноручно налил два стакана, с улыбкой истинного наслаждения глядя на золотистую струю пенистого шампанского.

– Ну-с! Чокнемся! За здоровье Валерьяна Коробова!.. Дай ему, Господи, на каторгу путь легкий и веселый!

Вельтищев не чокнулся и даже не дотронулся до стакана.

– Эге, барин!.. Что ж это вы?.. От такого тоста вдруг отказываетесь!

– Послушайте, – сдержанно сказал Платон. – Я понимаю, что можно убить человека, можно продать его, но, сделавши то или другое, еще издеваться над ним вдобавок – это гнусно!

– Да разве я издеваюсь?.. Помилуй Бог! – расставил руки Антизитров. – Я совершенно искренно пью за моего приятеля, за моего, может быть, лучшего друга! Ведь я даже очень люблю его! Ей-богу!.. Он такой славный!.. Добрая душа, золотая душа у человека!.. Тут не сожалеть, а радоваться надо, что такие люди уходят на каторгу! Ведь это энтузиаст! Какое убеждение! Какая вера!.. Одна вера чего стоит!.. Ведь это будет апостол нашего дела, носитель идеи нашей; он на каторге пропагандировать станет! Именно такие-то люди там и нужны-с!.. И вы напрасно изволите думать, будто я продал. Никогда-с!.. Ни в жисть!.. Я его только на настоящую, на прямую дорогу направил… Да и что вы думаете! Я, ей-богу, считаю так, что он до известной степени даже обязан мне. Ведь что он такое, в сущности? Добрый малый, конечно; но без высшего руководителя, без толчка, раз данного, он был сущее ничтожество, тряпка, дрянь бесхарактерная, да таким же и на всю свою жизнь остался бы, так бы и заглох, и умер бы в безвестности, а теперь, по крайней мере, я создал ему положение в жизни, и положение почетное! Создал ему имя, сделал из него, по крайней мере, политического мученика! Шутка сказать – политический мученик, герой, страдалец! Да разве этого мало?! А без меня он что бы был такое? Прохвост, и только!

– Послушайте, и вы не издеваетесь? – подозрительно спросил Вельтищев. – Вы это искренно говорите?

– Всесовершеннейше!.. Самым найискреннейшим образом!.. И с совершенно чистым сердцем могу выпить за здоровье и успех моего доброго друга!

– Однако что ж ему предстоит!

– Ему-то?.. Да как вам сказать?.. По силе 245-й и 251-й статьи «Уложения о наказаниях» двенадцать лет каторжной работы. И это прекрасно: чем больше из общества жертв, чем больше мучеников – тем лучше для нашего дела!

– Нашего? – напирая на слово, переспросил Вельтищев.

– То есть, конечно, не вашего, а нашего! – пояснил Антизитров. – Мы теперь с глазу на глаз, и так как вы более или менее запутаны и потому доносить не пойдете, то я и могу говорить с вами откровенно. Для успеха дела жизнь и судьба какого-нибудь одного, хотя бы и хорошего, человека ровно ничего не значит. Мы должны приносить жертвы, хотя бы для поддержки общественного мнения, и потому – пусть Коробов отправляется. Нам и на каторге нужны наши люди.

– Однако ж сами вы небось туда не пожелаете? – улыбнулся Вельтищев.

– Я?.. Я – другое дело, потому как у меня есть другое назначение. Мне теперь прежде всего нужно удрать из России.

– Куда же это?

– В Швейцарию, к нашим!.. Ведь там у нас – ух какое дело организуется!.. Там теперь люди нужны, и мне надобно торопиться.

– А что, вы не были шпионом? – с несколько наивным видом спросил вдруг Вельтищев, которому, для довершения характеристики, захотелось несколько поглубже проштудировать прошлое этого барина.

– Был! – твердо и бесцеремонно ответил г-н Антизитров, несмущенно и прямо в упор глядя в глаза Вельтищеву.

В тоне, каким было сказано это «был», послышалось даже как будто какое-то гордое сознание собственной доблести и достоинства.

– Да-с, был. Состоял приватным агентом по тайной полиции, – подтвердил Антизитров. – Это вас удивляет?

– Меня?.. Нимало!.. Отчего же и не быть?

– Совершенно справедливо! Нет ни малейших причин нашему брату отказываться от такого привилегированного положения. Ведь уж я теперь благодаря ему навсегда застрахован от всяких напастей, пользуюсь благонамеренной репутацией, а это для нашего дела очень важно-с! По крайней мере, могу спокойно работать – уверенность есть!

– И доносили вы? – продолжал выспрашивать Вельтищев.

– Доносил-с.

– На кого же?.. Из своих на кого-нибудь?

– Нет, на своих не случалось, а на посторонних – отчего же-с? Например, если бы на кого из противных нам лагерей – да это, помилуйте, – это с величайшим удовольствием!.. Это ведь прямая услуга своему же делу. Да ведь еще в каракозовском уставе было введено, чтобы от шпионских должностей отнюдь не отказываться, но, ради пользы общего дела, старательно искать их. Однако ж знаете что! – перебил самого себя г-н Антизитров. – Время уходит, и я боюсь, как бы не опоздать на машину… Я теперь ведь еле-еле успею заехать домой за моим саком…

– Деньги будут сию минуту, – успокоил его Вельтищев.

– Да нет, я не про то; я знаю, что будут! А я, собственно, вот что… Надо ведь написать анонимное извещение, а дома уж некогда будет заняться этим делом, так я хочу, чтобы не терять времени, присесть к вашему столу и сейчас же изобразить все это вкратце, а вы уж сами потрудитесь отослать на городскую почту. Так-то оно и для вас будет вернее и спокойнее.

И, присев к письменному столу, г-н Антизитров изобразил все, что следует, присовокупив и дачный адрес Валерьяна Коробова.

Меж тем артельщик возвратился с деньгами, и Аристарх Кононович, с невольною лихорадкой алчной жадности, трепетной рукою стал пересчитывать радужные бумажки.

– Ну, мои заветные!.. Марш в карман! – не удержался он от восторженного восклицания. – Теперь за дело и – прощай, всескверная мати Россия!!