Коробов после ночи, проведенной у Антизитрова, почти совсем поселился в его обиталище. Антизитров был так любезен и показал себя таким добрым, сочувствующим товарищем, что сам предложил ему это помещение. Здесь Валерьяну было и тепло, и удобно; радушный хозяин и кормил, и поил его вволю, а постояльцу, с похмелья, как-то вовсе не приходило даже в голову – зачем, ради каких целей оказывается ему такое гостеприимство? Он просто пользовался им, как несамопомощный человек, успевший уже настолько опуститься нравственно, что ему все равно, кто его кормит и поит, лишь бы только быть сытым и пьяным. Так прошло несколько более недели, и за это время Коробов уже настолько успел освоиться и сдружиться со своим благодетельным товарищем, что считал его за лучшего своего друга, сошелся на ты и всем своим доверчивым и незлобивым сердцем уверовал в его «высокую нравственную и гражданскую личность». Бесхарактерные люди всегда очень легко вдаются в такую любовь и веру и в такие отношения благодаря своему сердцу да простодушию, особенно в молодые годы, когда еще в этом сердце не угасла увлекающая вера в идеалы, каковы бы они ни были, и в жизнь, и в человека. Он признавал в Антизитрове силу, да к тому же еще и зависел от этого самого Антизитрова в материальном отношении, ибо тот не только дал ему угол и кусок хлеба, но еще и снабжал иногда маленькими деньжонками. Признания силы и этой насущной зависимости было совершенно достаточно, чтобы слабый Валерьян незаметно, но вполне подчинился его нравственному влиянию. Это подчинение простиралось даже до того, что, когда самому Антизитрову лень было что-нибудь сделать или сходить куда или же когда прислуге некогда было исполнить какую-нибудь его прихоть, он бесцеремонно пользовался Валерьяном – и деликатный Валерьян безропотно и даже охотно бежал для него за папиросами, в полпивную за напитками и даже сам иногда напрашивался на подобные поручения. В этом заключалось все, чем в падении своем он мог отблагодарить его за приют и ласку.

Антизитров же хотя и держал себя с ним приятелем, но постоянно давал чувствовать посредством разных темных аллегорических намеков, что он сила, что у него есть какое-то громадное, таинственное предприятие слишком важного и высокого значения, есть обширные связи и влияние совсем особого рода, но что это за предприятие и что за связи – он не объяснял и предпочитал осторожно и загадочно отмалчиваться, круто обрывая разговор каждый раз, как только Коробов пытался обстоятельнее расспросить его.

А меж тем личные отношения их становились все ближе, короче, и Антизитров видимо старался придать им задушевную сердечность. Но эта-то самая сердечность и ставила порою в тупик добродушного Валерьяна, когда рядом с нею он сопоставлял эту затаенность, это нежелание быть искренним, чуть лишь дело касалось намеков о силе, связях и предприятии, которые иногда, будто бы совсем невольно и нечаянно, прорывались в дружеском разговоре. Подчинясь Антизитрову нравственно и полюбя его душою, Валерьян чувствовал порою даже боль и обиду в сердце при мысли, что приятель, несмотря на всю свою дружбу, не хочет быть с ним вполне откровенным, и эта мысль его мучила. Валерьяну думалось, что друг не считает его достойным своего доверия, поэтому ему страстно стало хотеться переуверить его в себе, сделать так, чтоб Антизитров убедился наконец в прочности его дружбы, в его твердой, несомненной надежности. Ему хотелось сделать что-нибудь такое, свершить какой-нибудь такой подвиг, который снял бы печать недоверчивого молчания с уст его доброго друга.

Однажды, когда тон Антизитрова казался особенно теплым, дружески-задушевным и когда между прочим прорвался у него один из маленьких намеков, за которым последовала обычная фигура умолчания, Коробов, уже заранее положивший себе добиться наконец какой-нибудь истины, решился атаковать с этой стороны своего друга.

– Аристарх! – сказал он с чувством дружеского упрека, взяв его руку. – Скажи мне, сделай милость, за что ты со мной не откровенен?

– Я? – поднял на него тот изумленный взор.

– Да, ты, ты, голубчик! – горячо подтвердил Коробов. – Я ведь давно уже вижу, давно замечаю, что ты иногда невольно проговариваешься о чем-то, а в чем твое дело – сказать не хочешь!.. Ведь это, наконец, даже обидно!.. Друзья так не делают!

Антизитров мрачно и сосредоточенно нахмурился.

– Отстань, пожалуйста!.. Мало ли что… да тебе-то какое дело! – проворчал он, как бы с явною неохотой.

– Но, наконец, считаешь ли ты меня за порядочного человека?

– Странный вопрос, мой милый!.. Разве иначе я мог бы сойтись с тобою?.. Я, кажется, с первой же встречи выразил тебе, насколько и за что именно уважаю тебя!

– И если я порядочный человек, считаешь ли ты меня своим другом? – продолжал Коробов.

– Думаю, что в этом ты давно бы уж мог убедиться! – добродушно усмехнулся приятель.

– Ну так за что ж ты со мной не откровенен?.. Или я не стою, не заслужил еще настолько в твоей дружбе? Или ты не доверяешь мне, сомневаешься в моей честности?

– Ни то, ни другое, ни третье! – категорически возразил Антизитров.

– Ну в таком случае я тебя решительно не понимаю! – воскликнул Коробов. – Но не взыщи, голубчик, за откровенность, а только всеми этими недомолвками твоими ты меня решительно обижаешь!.. Я бы, кажись, душу готов за тебя положить, коли понадобится, а ты между тем стесняешься слово лишнее вымолвить!.. Извини, брат, это уж вовсе не по-дружески!

– Нет, вот именно оно-то и есть по-дружески! – улыбнулся Антизитров. – Если я с тобой не во всем откровенен, то верь мне, это потому только, что я слишком люблю тебя.

– «Люблю и не верю»! – заметил Коробов с горькой усмешкой.

– Эх, Валерьян! И к чему тебе добиваться узнать то, что, может быть, будет только тяготить тебя?

– А тебя оно разве тяготит?

– Я?.. Я другое дело!.. Я человек уже решившийся.

– Но ведь и я могу быть таким же?

– Хм!.. «Таким же»?.. Решаться, друг мой, можно только на то, что знаешь, что строго взвешено и обдумано.

– Потому-то я и хочу узнать.

– Да, но ты забываешь, что узнать не значит еще решиться.

– Однако то, что ты скрываешь, без сомнения, дело честное?

– Надеюсь.

– Аристарх! Ты знаешь мои убеждения? – поднялся Коробов.

– Знаю! Ты – человек честного образа мыслей, но честная мысль на словах и осуществление ее на деле еще не одно и то же.

– Так я фразёр, по-твоему? – несколько обидевшись, спросил Валерьян.

– Менее, чем кто-либо! Разве я называл тебя фразёром? В честности твоих убеждений я не сомневаюсь, – продолжал Антизитров, – но для осуществления их на деле нужен характер, нужно слишком много настойчивости и энергии, а прежде всего нужно полное самоотречение. Пойми ты это, голубчик!.. Я – дело другое! Мы уже люди отпетые, люди решившиеся, мы знаем, чего хотим, знаем, куда идем, знаем, что нас может ожидать и при торжестве, и при неуспехах; одним словом, мы уже на все решились. А ты… ты еще молод, тебя еще может сманить и эта жизнь, и все ее соблазны… ты можешь раздумать, усомниться… Я не сомневаюсь, что, как честный человек, ты никогда не будешь изменником, но кто же мне поручится, что ты с первого же раза, как узнаешь наше дело, станешь ему сочувствовать?.. А ведь у нас, брат, уже нет возврата! У нас – все равно как на двери дантовского ада: «Входящий, покинь надежду навсегда». Для тебя это знание, это посвящение в дело, говорю тебе, может составить одну только лишнюю тягость. Я не хочу тебя путать, я слишком люблю тебя – и вот почему я с тобой неоткровенен.

– Ну так путай же, черт возьми!.. Я требую, я хочу этого! – вскочив в азартном увлечении, хлопнул Валерьян кулаком по столу.

Антизитров в ответ на это только тихо засмеялся тем благодушным смехом, каким мы встречаем иные детские выходки.

– Да нечего улыбаться! – задорно обратился к нему Коробов. – Лучше выслушай и пойми меня, тогда авось тебе не до смеху станет!

– «Смеяться, право, не грешно…» – начал было цитировать известные стихи г-н Антизитров.

– Нет, грешно! – перебил его Валерьян. – Грешно, жестоко, бесчеловечно иногда смеяться по-вашему!.. Послушай, любезный друг, ты ведь, кажется, довольно хорошо знаешь мое положение: жизнь исковеркана окончательно… Эта проклятая женитьба… эта женщина… это чувство постыдное, которое во мне… ну все, все, одним словом, сошлось так, чтобы испортить, изломать мое существование… Ну какая теперь у меня цель в жизни? Ровно никакой! Поел, выпил, выспался на чужой счет – и спасибо! День да ночь – сутки прочь, к смерти ближе. Я сделал себя ни к чему не пригодным человеком, я ничего не жду, ничего не хочу, ни на что не надеюсь впереди… ведь там, впереди-то, для меня нет никакого просвета! И я теперь дошел уже до такого нравственного состояния, что мне решительно все равно, что бы со мной ни сделали, куда бы ни швырнули: в солдаты – так в солдаты, в монастырь – так в монастырь, на каторгу – ну и на каторгу! Все это для меня теперь дело совершенно безразличное, потому что нет у меня никакой цели в жизни, и если живешь еще, то, ей-богу, кажись, только в силу малодушной и чисто физиологической привычки к жизни, как живет всякое животное. Дай мне эту цель, дай ее! – и ты, может быть, спасешь меня!

– Любезный друг, – серьезно и многозначительно заговорил Антизитров. – Ты говоришь о цели в жизни. Но для того, чтобы я мог создать тебе эту цель, ты прежде всего должен отчураться от этой жизни, от всего ее строя, от всех порядков, предрассудков и перегородок ее – словом, от всего! Ты должен возненавидеть ее всем сердцем, всею душою и всем помышлением твоим! Ты должен обречь себя на вечную и беспощадную борьбу, где уже нет никаких уступок, никаких компромиссов! Ты должен отречься от самого себя, быть готовым на все, безусловно подчиниться и с буквальной точностью исполнить, что бы тебе ни было указано! А ты меж тем любишь эту жизнь… Да, любишь! Не возражай мне! Ты и до нынешнего-то своего положения дошел ведь почему? Потому что малодушествуешь любовишкой к женщине, которая открыто хвостом от тебя вильнула; ты оскорблен как муж, и оскорблен потому лишь, что это у вас так уж условно принято. Ну разве не правда?

Коробов отрицательно и грустно покачал головою.

– Нет, не правда! – сказал он. – Не правда!.. «Как муж»… «условно принято»… Все это вздор, и ты не так меня понимаешь! Я не оскорблен, а я просто несчастный человек потому, что не могу никак отделаться от подлого чувства к этой женщине… О, ты не знаешь ее! В этой жабьей натуре, несмотря на все мое сознательное презрение к ней, все-таки есть для меня (да и для одного ли меня только!) что-то обаятельное, что-то неотразимо влекущее… Называй это чувство, как хочешь: может, оно – физиологическая односторонность, своего рода мономания, болезненный каприз мой натуры – все это легко может быть, но, любезный друг, против этого ничего не поделаешь! Вот в чем и все мое несчастие! Дай мне какое-нибудь отвлечение в другую сторону! Дай мне уйти от самого себя! Я готов хоть на каторгу! Мне все равно, говорю!

Антизитров угрюмо задумался.

Обоюдное молчание не прерывалось довольно долго.

– Н-да, теперь это понятно! – проговорил он наконец сквозь зубы, как бы сам с собою, и вдруг поднял просветлевший взгляд на Коробова. – Ну что ж, изволь, коли уж так желаешь! Готов дать тебе и цель, и отвлечение; но только помни, что возврата тебе уже не будет! Да и принципы наши знай наперед; они немногосложны. Это, во-первых, непримиримость и мщение всему, что не мы, во-вторых, пропаганда; в-третьих, все средства для достижения цели; в-четвертых, самоотречение и строжайшая дисциплина и, наконец, в-пятых, смерть за лишнюю болтовню и за измену. Согласен ли ты на это?

– Согласен! – опустив голову, но твердо выговорил Коробов.

– Безусловно согласен?

– Безусловно.

– Сочувствие или несочувствие чему-либо из нашей программы у нас ни в какой расчет не принимается. Раз что ты наш, ты обязан буквально исполнять все, что от тебя потребуется. Согласен?

– Я сказал уже! – спокойно и ясно поднял на него Валерьян свои взоры.

– Ну так слушай же!.. Я – друг Нечаева и был другом Каракозова. Вот тебе моя лучшая рекомендация. Я состою в Петербурге делегатом от нашего Женевского общества и, как член Интернационала, заведую здесь русским его отделом. Наши связи и средства громадны! И громадны так, как ты и представить себе не можешь! Ведь наша организация покрывает непрерывною сетью всю Европу, Америку и всю Россию с Сибирью! Наши работают и в парламентах, и в салонах, и в монастырях, и в полках, и в мастерских, на фабриках и на заводах, и в городах, и в селах, и даже в рудниках на каторге – везде, повсюду, брат, кипит святая работа! С нами борются, но мы победим, потому что нас миллионы, и терять нам нечего – мы можем только приобретать. Будущность за нами!

Коробов слушал внимательно, дивясь и созерцая, готовый безусловно веровать в откровения своего столь авторитетного друга.

– Россия, сравнительно с остальною Европой, стоит несколько в иных условиях, – многозначительно продолжал г-н Антизитров. – Там могут свободно собираться наши митинги, конгрессы, там есть широкие и свободные средства для пропаганды и для организации, там вон, гляди, забастовка за забастовкой, а у нас попробуй-ка – сейчас тебя самого забастуют! Сейчас это герметически в Петропавловку укупорят, и кончен бал!.. Уж я, брат, был укупорен однажды и знаю, что это за милая штука, Петропавловка! Но… надо быть на все готовым!.. И так как Россия стоит в иных условиях, то тут и иная система организации. Мы для России приняли, как наиболее подходящее, старую польскую систему троек: один, например, вербует меня, я тебя, ты в свою очередь третьего, и этот третий знает только тебя, но уже ни меня, ни моего вербовщика не знает, да и знать отнюдь не должен. На этом, брат, вся система зиждется! И какая система! Как это все просто и вместе с тем гениально! Ты, простофиля, и представить себе не можешь, с какою быстротой, с каким успехом растут и развиваются эти тройки! Вся Россия, вся Сибирь уже покрыта сетью троек. И какая выгода, заметь себе: попался один – один и гибнет или в крайнем случае – одна, две, а много, если три тройки будут открыты, но уж никак не более. А для общей организации это ущерб ничтожный!.. Но ты, если и попадешься, то, пожалуйста, не бойся и не падай духом. Если тебя сошлют, то это значит, что ты получаешь только новую миссию, новое назначение от общества: ты, значит, обязан вести нашу пропаганду там, куда тебя упрячут: в рудниках ли, в остроге ли, в арестантских ли ротах – везде ты обязан пропагандировать и организовывать тройки; а общество тебя не забудет; оно везде и постоянно следит за всеми своими: добрых поощряет, злых карает! И оно всегда найдет возможность и до каторги, и на каторге снабжать тебя постоянно всяческими средствами, и деньгами, и поддержкой – только веди его дело! А изменишь или выдавать станешь своих – ну, так уж не взыщи, брат, – отправим к праотцам! Расправа у нас коротка и безотлагательна.

Много, и долго еще, и широковещательно повествовал г-н Антизитров, продолжая посвящать нового адепта в тайны организации его общества. Он говорил и о средствах, и о связях, причем фигурировали у него самые крупные имена и еще более крупные цифры; повествовал и о своем значении в организации, о своих отношениях к Нечаеву, к Бакунину, к Утину и всем вообще нашим эмигрантам. К покойному Герцену относился слегка и снисходительно, но в Бакунине и в Нечаеве признавал силу настоящую и великую. Несколько эмигрантских анекдотов, кое-какие сплетни, касающиеся более взаимных карманов и спален, несколько подробностей, характеризующих некоторые черты эмигрантской жизни и быта, несколько деталей, касающихся личных характеров того или другого деятеля, кое-какие скандальные анекдотцы про бендликонских поляков и наших цюрихских соотечественниц – все это, рассказанное развязным и самоуверенным тоном, с веским видом авторитета, с уверенностью в собственной непогрешимости, с известного рода компетентностью, – все это произвело свое впечатление на податливого Коробова и окончательно убедило его, что он имеет честь быть другом особы весьма веского качества. Теперь нравственный авторитет г-на Антизитрова и его влияние на Коробова, и без того уже немалое, возросли еще более, а вместе с этим возросла и степень его добровольного подчинения г-ну Антизитрову. С этой минуты Валерьян, посвященный в самую важную тайну жизни своего друга, стал благодарно и тепло ценить в душе его высокое доверие к себе и эту редкостную откровенность. Он почувствовал на себе как бы отражение лучей того ореола, которым осиян был в его глазах г-н Антизитров. Он гордился тем, что может назвать себя другом такого человека и что этот человек тоже и его признает своим лучшим и любимейшим другом. Валерьян Коробов как бы вырос в своих собственных глазах. Теперь он, изгнанный сотрудник Цемша, покинутый муж, пьяненький собиратель разных грошовых известий для уличных листков, имел право придать себе некоторое значение, мог сказать о себе, что и он тоже составляет нечто, как друг Антизитрова и как член столь великой ассоциации. Цель в жизни и отвлечение в другую сторону были найдены. Валерьяну даже как будто несколько легче вздохнулось.