Был гнилой петербургский вечер. Черное, промозглое небо сыпало на слякотную землю какую-то мокреть – не то снег, не то дождь. По тротуару мимо дома, где жил Валерьян Коробов, уже часа полтора прохаживался человек высокого роста, часто оглядываясь на ворота. Видно было, что он кого-то дожидается или подкарауливает. Уже три вечера сряду «таинственный незнакомец» аккуратно появлялся на этом самом месте и начинал свою неторопливую походку, обходя тротуарные лужи и все поглядывая под ворота. Но, вероятно, доселе цель его прогулок не была им достигнута, ибо, пробродив каждый раз часа два, он с досадой уходил с своего поста и спускался в ближайший трактирчик-низок, чтобы несколькими рюмками водки согреть свой прозябший желудок.

Но на нынешний раз ожидания «незнакомца», кажись, не были тщетны. Походя обернулся он как-то на ворота и вдруг заметил, что из-под них выходит человек в холодном пальтишке. Он быстро и осторожно приблизился и стал у ворот, чтобы сождать проходившего человека. Тот прошел мимо. Наблюдатель зорко, но осторожно и почти мельком вгляделся в лицо прохожего и пошел за ним следом, шагах в десяти, чтобы самому не быть замеченным и в то же время не упустить из виду человека в холодном пальтишке.

Путешествие это было непродолжительно, потому что следимый субъект как раз спустился в «низок», над которым красная вывеска гласила, что здесь обретается «Греческая кухмистерская „Янина“».

Тот, который следил за пальтишком, выждал минуты две у входа и тоже спустился в «ямку», где исчез за стеклянною дверью.

Здесь он расположился у одного из свободных столиков и внимательно огляделся во все стороны.

Холодное пальтишко стояло перед буфетом, на котором красовались черствые бутерброды и разная кухмистерская съедобная дрянь, весьма подозрительного качества. Пальтишко вело переговоры с греческим человеком, который, с полным сознанием своего эллинского превосходства, сидел за буфетной стойкой.

– Позвольте мне рюмку водки и котлетку? – совестливо и тихо спросил человек в пальтишке каким-то просящим и неуверенным тоном.

Греческий человек только вращал своими жирными глазами и делал вид, будто не слышит обращенной к нему просьбы.

– Я прошу водку и котлетку, – повторил посетитель.

– Цто?.. Катулэтку? – удостоил наконец повернуться к нему жирноглазый эллин.

– Да, пожалуйста… и водки… ужасно есть хочется! – заискивающим и ласковым голосом попросило пальтишко.

– Пазувольте дэнги! – недоверчиво и небрежно заявил грек на эту просьбу.

– Но… Спиридон Ангелосович, вы до сих пор были так любезны – делали мне маленький кредит… Я скоро должен получить деньги и на днях же расплачусь с вами.

– Нэ-эт, на карэдит ни ондина дэнга!.. Ни ондина мазулинка биз дэнга! Ви – цто ви мине долзны? Вы пятнадцать силковых узе долзны! Позалуста, биз карэдит!..

– Но поверьте же!.. Хоть на этот раз поверьте!

– Харассо! Но как цэсная грецеская цэловека, ни ондина катулэтка! Нивазумозно!

В эту минуту «незнакомец», все время внимательно следивший за разговором у стойки, подошел к буфету.

– Водки! – лаконически распорядился он, кивнув пальцем на большую рюмку, и пристально стал вглядываться в лицо человека в пальтишке, делая вид, будто старается узнать и проверить себя, точно ли это знакомое лицо.

– Кажись, господин Коробов? – сказал он с приветливою улыбкой.

– Да… я… Коробов, – неохотно и нерешительно ответило пальтишко, как человек, который не успел еще сообразить, ради чего это к нему вдруг приступают, чего от него хотят и как поэтому ему следует отвечать и держать себя.

– Так вы Коробов? Значит, я не ошибся… Позвольте пожать вашу руку!

– Но… позвольте… с кем я имею честь…

– Пожалуйста, без чести, батенька, без чести! Мы люди простые, едим пряники неписаные; а вот руку вашу, говорю вам, пожать позвольте мне, потому как я вас уважаю!

И Коробов почувствовал, как взяли его руку и стали дружески пожимать и трясти ее. Он вгляделся в неизвестного человека, и лицо его показалось ему знакомым. Он старался припомнить, где и когда встречал этого господина.

– Не узнаете, что ли? Или не хотите узнавать?.. Полноте, будьте со мною без церемоний, потому сказано вам раз, что я вас уважаю. Я – Антизитров… Помните, приходил к вам по делу от Шнитцли?

Коробов вспомнил и суховато потянул назад свою руку. Ему неприятна стала эта нежданная встреча.

– Да, я вас уважаю! – подтвердил Антизитров, искренним тоном глубокого и «гражданского» убеждения. – Но вы не догадываетесь за что! А я между тем уважаю вас именно за то, что вы тогда плюнули в физиономию этому патентованному мерзавцу! Вы были первый человек, который сделал это благородное дело, который не позволил безнаказанно оскорбить свою человеческую личность! Вот за что я жму вашу честную руку!

– Вы говорите о господине фон Шнитцли? – спросил Коробов.

– Да-с! О господине фон Шнитцли, знаменитом адвокате и «нашем многоуважаемом сотруднике», как величает его Цемш, – о нем, именно о нем, об этом подлеце и мерзавце, говорю я вам!

– Но… ведь вы сами, кажется, его помощник?

– Да, к несчастию, я был его помощником, то есть, правильнее сказать, он был эксплуататором моего труда и моих знаний. Но вы знаете ли, что между нами произошло после вашего ухода? Я работал в смежной комнате, мне все это было видно и слышно! Ха, ха, ха!.. Как только вы ему плюнули и вышли, он прямо ко мне: «Слышали, – говорит, – и видели?» – «Слышал, – говорю, – и видел!» – «Будьте, – говорит, – свидетелем! Этого барина надо упрятать!» – «За что это, – говорю, – за то, что в рожу-то вам плюнул? Да я, – говорю, – за это самое от всей души моей уважаю его, что наконец-то нашелся такой искренний и честный человек, который не стеснился заявить вам лично чувство подобающего отношения к вашей особе, и что до меня, – говорю, – то я очень рад настоящему случаю, дабы и от себя заявить вам, что не желаю иметь с вами никакого более дела!» Ну и пошел, и пошел я тут ему отчитывать – инда три пота согнал с него! Все уж как есть, все, что только на душе наболело, – все это я ему досконально выложил и затем откланялся с подобающим почтением. Так что, коли хотите, вы первый дали в некотором роде толчок моей собственной судьбе, и вот за что вас я истинно уважаю! Я в некотором роде обязан вам тем, что развязался с этим негодяем, и выражаю вам теперь за это мою искреннюю благодарность!.. Будемте знакомы, а там – узнаем друг друга поближе, может, и приятелями станем! Ну а теперь, для первого знакомства, позвольте вам предложить выпить вместе со мной.

– Две рюмки водки! Большие! – скомандовал в заключение г-н Антизитров, обратясь к греческому человеку.

– На цэй сцот? На вас или на каспутина? – недоверчиво прищурил глаз на Коробова янинский буфетчик.

– На мой, полагаю, если я приказываю! – внушительно заметил Антизитров.

Водка немедленно была налита. Новые знакомцы чокнулись и выпили. Коробов с жадностью видимо голодного человека закусил черствым бутербродом. Но этот кусок еще более раззадорил его аппетит.

– Пожалуйста, котлетку… мы сочтемся! – тихо и застенчиво отнесся он к буфетчику, стесняясь просить громко при новом своем знакомом.

– Пузалуста, биз карэдит!.. Муя сказала узе ни мозна!

– Что это? Кажись, он с вами торгуется? – бесцеремонно ткнул на буфетчика пальцем г-н Антизитров. – Стоит вам еще со всяким Ангелоской разговаривать!.. Позвольте мне этим делом распорядиться! Вы чего желаете? Телячью котлетку? Подать нам две порции котлет!

Коробов опять застенчиво смешался и сконфузился, чувствуя свою беспомощность ввиду голода и окончательного отсутствия денег. Ему было неловко и совестно перед Антизитровым, что этот посторонний человек так-таки с первой минуты заметил всю суть его печального положения.

– Пожалуйста, не стесняйтесь! – дружески предупредил его Антизитров. – У вас – извините – кажется, нет с собой денег, но ведь это и со всяким может случиться!.. Мы с вами оба, батенька, люди труда, оба работники честной мысли и потому отлично понимаем общее наше положение. Сегодня оно с вами так, а завтра и со мной может то же самое случиться… Вероятно, если бы у вас были деньги, а у меня нет, то вы, заметив, что я есть хочу, надеюсь, не отказались бы предложить мне кусок мяса?.. Так ведь?

Коробов согласился без слов, одной только застенчиво-благодарной улыбкой.

– Ну конечно, так! – подтвердил Антизитров. – Поэтому надеюсь, не откажете закусить вместе с собратом пролетарием? Две хороших котлетки, водки графинчик и пива! Подать нам все это в ту комнату на отдельный столик! – авторитетно распорядился он у буфета.

* * *

Коробов с невыразимым удовольствием принялся за плохую телячью котлетку. Голод превозмог щепетильную совестливость. Положение его с некоторых пор стало весьма тяжелым. Он запил, поддался этой страсти и не сумел, да и не хотел от нее воздержаться. Прямым и первым следствием этой невоздержанности явились упущения в его «черной» литературной работе. Цемш начинал морщиться. Между тем для Коробова все чаще и чаще стала являться настоящая необходимость «перехватить» в редакции «сколько-нибудь деньжонок», чтобы поддерживать свое бренное существование и удовлетворять потребности напиваться. Сначала отказу не было, но так как упущения и задержки в работе все увеличивались, а «перехватки» становились чаще, то Цемш все уменьшал цифру этих перехваток и наконец распорядился, чтобы контора редакции окончательно отказала Коробову во всякой дальнейшей ссуде. Огорченный Коробов стал еще более манкировать своей работой. Пришлось закладывать вещи и носильное платье, но и этого ресурса хватило весьма ненадолго. Однажды, придя в редакцию, он нашел на своем обычном месте какого-то нового сотрудника, а секретарь с несколько официальной сухостью объявил ему, что, вследствие постоянных упущений и задержек, г-н Цемш нашел вынужденным поручить его дело другому, более надежному лицу и потому с сожалением должен отказать ему в дальнейшей работе. Коробову оставалось только поклониться и выйти, что он и сделал немедленно, с болью и желчью в душе, но покорно и безответно. Он ругал Цемша, но чувствовал, что прежде всего сам виноват во всем случившемся и что он теперь беспомощен, а в этом сознании крылся новый мотив, новое побуждение к тому, чтобы топить свою кручину на дне стакана. Он видел и сознавал, что обстоятельства его становятся все хуже и хуже, что он опустился и начинает погрязать в какой-то скверной, засасывающей тине – и не хотел встряхнуться, выкарабкаться из своего болота, освежиться, вздохнуть свободнее, энергичнее приняться за дело и снова стать человеком. Им овладела полная апатия к самому себе, полное безучастие к своему положению. Когда являлся вопрос: «Что будет дальше и чем все это кончится?» – он с равнодушной усмешкой говорил себе: что бы ни было и чем бы ни кончилось – не все ль равно, в сущности? В глубине души его иногда шевелилось сознание, что явилась бы у него и воля, и энергия, и охота стать другим человеком, если бы… Но это-то самое «если бы» и не представляло ему ни малейшей надежды на свое осуществление, а под «если бы» разумелся возврат к прежней жизни с женщиной, которая все еще была для него любимой. Но это была неосуществимая мечта, которая порой каким-то темным путем подползала к его душе, но за которую он сам на себя злился и гнал ее от себя как нечто подлое, хотя и желанное втайне. Ему самому было стыдно, что в его душе может еще иногда селиться подобное желание. Как бы то ни было, но он, на горе самому себе, все еще любил Людмилу, и это проклятое, вопиявшее в нем чувство вызывало его топить в вине свое горе. Коробов окончательно махнул рукою на всех и вся, и прежде всего на свою собственную особу.

А между тем дела его страшно запутались. За квартиру давно уже не было заплачено, и домохозяин понудил его наконец очистить ее. Валерьян перебрался в одну из конурок, которую за двенадцать рублей в месяц уступила ему содержательница меблированных комнат в том же самом доме. Заплатив с грехом пополам вперед за полмесяца, он стал жить, отгоняя от себя мысль о том, чем-то придется расплачиваться за вторую половину.

Его пока еще не выгоняли, но кредит его с каждым днем лопался все более и более; хозяйка лишила его прислуги, дров и самовара, мелочной лавочник не отпускал уже в долг ни сальной свечки, ни даже полуфунта ситника; оставалась еще греческая кухмистерская, но наконец и там перестали его кормить без денег. Тот благодарный ресурс, который во время оно ежемесячно являлся ему в виде пятидесяти рублей, присылаемых рязанской теткой, уже давным-давно прекратился, так как тетка эта умерла вскоре после женитьбы Валерьяна и именьице ее перешло в руки ближайших наследников.

Словом сказать, ему уже неоткуда было ждать никакой помощи. Закладывать тоже нечего – и без того уже заложено все, что только могло быть принято разными «кассами ссуд». Коробов обносился, обтрепался и стал наконец щеголять в одном стареньком весеннем пальтишке. Он обрек себя на жалкое существование самого последнего из последних репортеров каких-то уличных газеток нашей маленькой прессы: в одну сунет «заметку», в другую какое-нибудь «мы слышали» или «возмутительный факт уличного безобразия» – и счастлив, если удастся выцарапать за свой убогий труд какую-нибудь рублевую бумажку. Три рубля были для него в таком положении уже очень большими деньгами. Все это писалось им где попало и как попало, озябшею, дрожащею рукою, между вчерашним голодом и сегодняшней надеждой выпить и пообедать в греческой «ямке».

В таком-то жалком положении находился Валерьян Коробов, когда «судьба» столкнула его в кухмистерской с г-ном Антизитровым.

Кусок мяса и несколько рюмок привели сердце Коробова в умягченное состояние. Этот Антизитров показался ему очень хорошим человеком. Оно, впрочем, и немудрено при том своего рода нравственном неряшестве, которое допускает опустившегося и ведущего нетрезвую жизнь человека легко сходиться с людьми, которые так или иначе оказывают ему приятельство, и в особенности которые «потчуют». А это нравственное неряшество, никогда прежде не знакомое Коробову, начинало в последнее время сказываться в его натуре. У г-на Антизитрова был такой «открытый», «честный» вид, когда он подошел к Валерьяну, он так искренно и беззаветно, таким знакомым языком заговорил с ним, как умеют и могут говорить только люди известных «честных кружков», в которых Валерьян веровал чуть не безусловно, и, наконец, он так просто, так человечески и так товарищески предложил ему эту рюмку водки и кусок мяса, что Коробов не задумавшись признал в нем хорошего человека, доброго и честного малого, «брата по труду и убеждениям», и расположился к нему всем своим откровенным сердцем. Несколько рюмок развязали ему язык, и это было тем легче, что Антизитрову, вследствие его отношений к фон Шнитцли, были уже прежде известны самые больные стороны существования Коробова, то есть его отношения к жене, и Коробов чувствовал, что это намного должно облегчить тяжесть разговора о щекотливом предмете. Однако г-н Антизитров расчел, что на первый раз ему не следует первым касаться столь больной струны, и предоставил высказываться на этот счет самому Коробову. Впрочем, разговор их на эту тему ограничился весьма немногими и незначащими фразами, ибо Антизитров показал вид, что хотя ему и известны все обстоятельства, но он по деликатности не хочет останавливаться на предмете, столь тягостном для его нового приятеля. Эта деликатность еще более расположила Валерьяна в его пользу. «Честный, добрый, хороший человек!» – повторял он себе мысленно, смотря дружеским взором на г-на Антизитрова.

Разговор их, начавшись с журнальных дел и сотрудничьих обстоятельств, незаметно перешел от этой общей темы к более частной, то есть к обстоятельствам и положению самого Коробова в качестве «сотрудника», – и Валерьян рассказал, с невольной болью и горечью, как он вынужден строчить «заметки» и разные «по поводу» для жидовских газеток, с трудом выцарапывая за это по рублишку; рассказал и то, до какого положения доведен теперь он разными Цемшами. По общечеловеческой слабости винить других, а не себя, хотя в глубине души и сознавал, что и сам тут не без вины, Валерьян в самых мрачных красках обрисовал всех этих Цемшей, а г-н Антизитров, вполне соглашаясь с ним, не скупился с своей стороны на самые пряные эпитеты в пользу Цемша и прочих. Он слушал Коробова так дружески, так внимательно и выражал ему такое искреннее сочувствие, а Коробов уже так давно ни с кем не говорил «по душе», ни перед кем не изливал всю боль, нанывшую в его сердце, что теперь исповедовался перед Антизитровым, словно бы перед своим добрым и старым другом.

– Послушайте! – сказал ему наконец этот «друг», перебив поток его не совсем трезвых излияний горечи сердца. – Ведь вы человек со способностями, с дарованием, ведь так же нельзя губить себя, как вы губите! Бросьте вы все эти «мы слышали», плюньте на благонамеренных Цемшей и всю их братию! Надо же когда-нибудь и кончить!

– А есть-то что буду? – мрачно спросил Коробов.

– Эка!.. Да разве они вас кормят?.. Найдем работу почище и поблагодарнее!.. В самом деле, надо серьезно подумать о вашем положении! – с дружеским участием произнес Антизитров, как бы соображая и обдумывая нечто. – К черту эту литературу!.. Дайте подумать: я, кажется, могу вас пристроить к одному хорошему делу. Что вы человек честный, это я уже знаю, в этом я убедился еще у подлеца Шнитцли; поэтому я думаю, что не рискну, если поручусь за вас заранее. Вас надо просто вытащить из этой ямы; ну а я хочу подать вам дружескую руку! Знаете, между нами, между мыслящим пролетариатом, должна существовать круговая порука, мы должны взаимно вытаскивать и поддерживать друг друга – тогда мы действительно будем силой!

Коробов с чувством, молча и благодарно пожал ему Руку.

– Ну не унывайте же! Смелее! – ободрил его Антизитров. – Будущность не за ними, а за работниками, за пролетариатом; значит, она за нами! Выпьем же за будущность и пойдемте – пора уже!

– Ох! – тяжело вздохнул Коробов и смутно покачал головой.

– Чего вы! Допивайте, и двинемся, говорю.

– Двинемся… – пробормотал Валерьян. – Вам-то хорошо, коли у вас есть куда двигаться, а мне… мне некуда… хозяйка с квартиры гонит… придешь домой, сейчас это она ругаться станет… мировым стращает… холодно, темно, неприглядно все это так-то в комнатишке!.. Эх!.. Скверно, голубчик мой, скверно!.. Ну да чего там! – быстро встряхнувшись, махнул он рукой. – Прощайте!.. Спасибо вам… за все, за все спасибо, и… прощайте!

Коробов встал и шатнулся.

– Э, да какой вы, батенька, слабый! – приятельски заметил Антизитров. – Давайте-ка я возьму вас под руку да провожу домой, здесь ведь недалеко.

– Домой… куда домой? – снова забормотал Коробов. – Холодно, темно, говорю вам… Не хочу я домой!.. Не желаю!.. Пустите меня!.. Я уж лучше пойду куда-нибудь на улицу.

– Да куда же, однако?..

– Все равно… куда глаза глядят.

– Э, полноте… знаете что? Если не хотите домой, пойдем ко мне… у меня и тепло, и свет вам будет, диван тоже к вашим услугам – пойдемте-ка, право!

– К вам?.. Пойдем, пожалуй! – согласился Коробов. – Ведь вы человек хороший… Н-да?.. Хороший?.. Ну, стало быть, и кончено! Значит… значит, и пойдемте!

И, подхватив Валерьяна под руку, г-н Антизитров заботливо вывел его из греческой «ямки».