Вельтищев в тот же день отыскал у себя адрес г-на Антизитрова и написал к нему весьма любезную записку, прося его пожаловать к себе завтра утром «по известному делу».

Господин Антизитров не замедлил явиться в назначенное время.

– Вот видите, какая аккуратность! Как сказал вам тогда, что по первому же зову предстану, так и предстал! – развязно начал он, с обычной бесцеремонностью протягивая руку. – Что, видно, по делу приспичило?.. Хе! Я ведь знал, что без меня не обойдетесь!

Вельтищева отчасти внутренно коробило от манеры этого господина; тем не менее он пригласил его садиться и предложил папироску.

– Папироску? – лукаво ухмыляясь, отозвался Антизитров. – Нет, папироски у нас и свои имеются; а вот у вас, должно быть, сигарки хорошие водятся, так вы уж мне одну преподнесите – смерть люблю хорошие чужие сигары!.. Я вполне понимаю, что для мыслящего реалиста хорошая сигара необходима, да, к сожалению, карман-то у нашего брата дырявый.

– Вы говорите, что можете устроить развод? – прямо к делу приступил Вельтищев.

– Развод? Могу-с! И даже с церемонией!

– Нет, да вы без шуток…

– То есть вне всяких шуток! И с церемонией, и без церемонии – как вам будет угодно! Я полагаю, впрочем, что с Коробовым особенно церемониться нечего.

И, закурив дорогую сигару, г-н Антизитров, тоже без всякой церемонии, глубоко завалился в кресло, заломив ногу на ногу. Этою позой он желал выразить свою независимость.

– Но ведь Коробов не хочет, – заметил Платон Васильевич.

– Ну и пущай его!.. Нам-то с вами что до его хотенья! Я и помимо его воли все это дело оборудую.

– Вот именно, я и желал бы знать те пути, которыми вы предполагаете устроить.

– Эге! Дудки-с!.. Так я вам и сказал! – с хитрецой ухмыльнулся Антизитров. – Это мой фортель!.. Главные мои основания вам уже известны, то есть что вы и госпожа Коробова останетесь совершенно в стороне, а уж как я обделаю – это мой секрет; вы только мне скажите: желаете или не желаете?

– Я вас потому-то и просил к себе.

– Понимаю-с. Ну а коли желаете, так давайте условливаться.

– Но как скоро можете вы все это устроить?

– О, я это живо! Месяц, ну, много – два, но уж никак не более, потому я вижу, что за фигура этот господин Коробов, я насквозь вижу человека и понимаю его, а потому и говорю, что с Коробовым дело это не потребует особенных проволочек. Мы его живо-с! Но коли я все это вам устрою благополучно, согласны ли вы будете дать мне пять тысяч?

– Конечно; об этом нечего и говорить, – согласился Вельтищев.

– Ну, нет-с, говорить-то всегда есть чего, и даже мало что говорить, а по-настоящему – законтрактоваться бы надо.

– Можно и законтрактоваться.

– Н-да-с!! Эдак-то оно обстоятельнее. Я, изволите ли видеть, человек прямой и честный, и откровенный человек, и притом «маленький человек», поэтому я с вас не заламываю чертову кучу денег, а прошу по совести, потому что – как честный работник – я знаю, что такое труд, и всякое дело оценяю по достоинству – чего оно стоит. Это так-с. Ну и… вот, соображая настоящее дело, я прихожу к заключению, что, по совести, оно стоит пяти тысяч, а потому более и не запрашиваю.

– Делает честь вашей добросовестности! – безразлично улыбнулся Вельтищев.

– Ну моя добросовестность при мне! Мне и знать про нее! – медвежевато ворохнулся в кресле г-н Антизитров. – Так как же мы с вами насчет условия-то?

– Я вас слушаю, – слегка кивнул головою Вельтищев.

Господин Антизитров растрощил в зубах конец сигары, созерцательно глядя в потолок, послюнил ее, поплевал на пол и помычал легонько.

– М-м… то есть… вот видите ли… условие мы, конечно, заключим домашнее, но правильное, по форме, как обыкновенно пишутся домашние условия.

– Согласен, – кивнул Вельтищев.

– Но-о-о… м-м… так как в условии, я полагаю, нам не совсем-то удобно излагать настоящую сущность дела, что, дескать, я, Антизитров, берусь устроить развод такого-то с такою-то, а я, Вельтищев, обязуюсь, в случае благополучного исхода, и прочее…

– Да, это уж окончательно неудобно! – подтвердил Платон Васильевич.

– Ну вот то-то же и есть!.. Так мы поэтому оформим его иначе.

– Например?

– Да, например, хоть так бы: возьмите какую-нибудь новую ученую книгу, хоть Дарвина там, что ли, – ну, что хотите! – и закажите мне якобы перевод с английского на русский. Тогда мы и в условии пропишем так, что я, мол, Вельтищев, заказал Аристарху Антизитрову перевод такого-то сочинения, с условием что, в случае добросовестного исполнения им взятой на себя работы, обязуюсь уплатить ему пять тысяч. Понимаете-с? Тогда у нас и волки сыты, и овцы целы.

Вельтищев молчал и смотрел на гостя своего с двусмысленной улыбкой.

– Послушайте! – решился он наконец высказаться. – Извините за откровенность, но мне кажется, что вы все это говорите совершенные пустяки!.. На что тут эти условия? И какой тут Дарвин? И кто же, наконец, за переводы платит по пяти тысяч? Да и куда вы пойдете искать с таким нелепым условием?

– Искать на вас я не пойду никуда, а это, собственно, так, ради-для успокоения совести! – оскалил улыбкой зубы г-н Антизитров.

– Нет, извините, а это вы совсем не дело говорите! Вы даже заставляете меня сомневаться и в том, можете ли вы действительно устроить дело, за которое беретесь?

– Ну и сомневайтесь! А мне-то что? Я, милостивый мой государь, радикально: вуле-ву так вуле-ву, а не вуле-ву, так как вуле-ву! Вот вам и сказ!

– Да кто вас знает! Ведь согласитесь, это все походит на какую-то мистификацию! Беретесь за дело и не даете даже намека на то, какими путями вы его устроите; выговариваете какие-то окольные условия и хотите, чтобы человек, обладающий здравым рассудком, взял бы вот да и поверил вам сразу. Так серьезные дела не делаются!

– Гм… то есть это значит, вы хотите сказать мне, говоря попросту, что я – какой-то шарлатан и проходимец?

– Признаюсь, – пожался Платон, – вы сами невольно заставляете думать это.

– Так вы хотите, чтобы я, – лукаво прищурился на левый глаз Антизитров, – чтобы я, так сказать, немножко приподнял край моей таинственной завесы и хотя бы намеком показал вам ту дорожку, по которой я думаю направить интересное для вас дело?.. Так, что ли, господин Вельтищев?

– Я думаю, что с этого и следовало бы начать, если вы желаете, чтобы к вам относились с серьезным доверием.

– Хм… Тек-с!.. Понимаю-с. Ну ин быть по-вашему! Приподниму завеску, коли уж вам так хочется! – заранее торжествующим тоном провозгласил г-н Антизитров.

Он поднялся с кресла и, заложив руки в карман, неторопливым, отмеренным шагом стал приближаться к Вельтищеву.

– Возьмете, например, к слову, хотя бы такой веселенький пейзажик, – начал он, все так же щурясь и подмигивая левым глазком. – Что бы вы сказали, если бы, например, Коробов прогулялся по Владимирке-с?.. Как вам нравится перспектива сей длинной и торной дорожки в этом веселеньком пейзажике? Ну-с, отвечайте мне!.. Вы ведь, конечно, знаете, что по законам Российской империи брак в этих случаях сам собою расторгается, буде один из супругов не изъявит желания добровольно следовать по той же дороге для удержания брачных уз и совместного сожительства.

Вельтищев, словно бы озадаченный новою идеей, серьезно и пристально смотрел на своего гостя широко раскрытыми, удивленными глазами.

– Н-да… это вот действительно как будто и на дело несколько похоже, – медленно процедил он сквозь зубы, продолжая созерцать торжествующего Антизитрова.

– Ага?! Находите, что похоже-с?.. А ведь я это только так, просто к примеру сказал! Не более как к примеру – и вы уже ловите хвостик дела!.. Ну и положим, что Коробов отправляется за хребет Уральский. Можете вы сами направить его по этой дорожке?

– Понятно, нет!.. Какая же у меня к тому возможность?

– Не можете?.. Хе-хе! А еще и к сильным мира сего принадлежите, и не можете! – говорил Антизитров, все более и более празднуя свое торжество над Вельтищевым. – Ну а приятель ваш Шнитцли – как вы полагаете – может статься, он это может?

– Сомневаюсь, чтоб это вообще кому-нибудь было возможно.

– Так, стало быть, и для «многоуважаемого нашего сотрудника» фон Шнитцли невозможно?

– Да, невозможно.

– Ну а для кого-нибудь, быть может, и возможно-с. Как знать, чего не знаешь!

– Для кого же это? – попытался Вельтищев.

– Ну да уж возможно, говорю!.. Стало быть, есть у нас некто – такая таинственная сила, которая может этим орудовать.

– Закон, конечно? – с улыбкой заметил Платон Васильевич.

– Закон!.. Хм!.. Что такое закон! – поднял Антизитров кверху свой указательный палец. – Закон, он есть, так сказать, охотник, стоящий на облаве и выжидающий зверя, чтобы подстрелить его своею меткою пулей; а дело опытного облавщика – целесообразно направить зверя под пулю закона! Вот этот-то опытный облавщик и есть та самая таинственная сила, про которую я имею честь вам докладывать. И это сила руководящая и, так сказать, матерински заботливая, потому что если бы она вздумала направить Коробова в далекие страны, то она же и позаботилась бы о нем, чтобы жизнь его там, по возможности, была легка и беспечальна, ибо Коробов сам бы стал одним из факторов этой силы и вел бы там ее дело.

– Послушайте, как прикажете понять все то, что вы сказали? – спросил Вельтищев, очевидно весьма живо заинтересовавшись словами своего гостя.

– Да как хотите, так и понимайте! – развел тот руками. – По мне, хоть бы и никак! Мне-то что!.. Я вам живописую все это только к примеру – не более-с.

– И вы близко знаете эту «силу»?

– Хм!.. Мало ли что я знаю!.. Про то мне знать! Вам-то какое дело? Я вам только предлагаю: вуле-ву так вуле-ву! А уж там как я сделаю – это, говорю, мне знать! А вы, с своей стороны, если увидите на самом факте, что миссия моя исполнена честно и аккуратно, – вы только вручите мне условленную плату – и квиты! О чем тут толковать-то? Разве я с вас вперед тяну всю сумму? Не сделаю – не дадите, и кончено!

Вельтищев, с трудом сдерживая улыбку, которая то и дело набегала на его лицо, молча смотрел на Антизитрова как на курьез, в своем роде весьма достопримечательный.

– Ну и чего ж вы меня созерцаете да ухмыляетесь? – расставил тот ноги, заложив большие пальцы рук в карманы безвкусно пестрой, лохматой жилетки. – Дик я вам кажусь, что ли?

– Признаюсь! – пожал плечами Вельтищев. – Вы ведь сами человек бесцеремонный и потому, верно, не попретендуете и на мою откровенность. Я все смотрю на вас и думаю, что вы за человек такой?

– Я-то?.. Хм!.. Уж, во всяком случае, человек никак не вашего закала! – гордо, с сознанием своего достоинства, повел головой Антизитров. – И какое вам, в сущности, дело, что я за человек? Видите, кажется, с руками, с ногами, сделан по образу и подобию общей прародительницы нашей, обезьяны; словом сказать, во всех статьях человек! А что до нутра моего, то это, по-настоящему, не ваше бы дело! Я ведь не интересуюсь знать, какой вы человек, так вам-то что до меня?! А впрочем, коли уж вы так любопытствуете, то я могу сообщить вам, что я сын бедных, но подлых родителей, воспитался в духовном училище, биен и порот многажды, продался в солдаты, но был откуплен одною сердобольной вдовою-купчихой, которой очень нравился как привлекательный мужчина; затем вожжался со студентами (дураки все!), был из-за них одно время герметически закупорен в Петропавловке, затем служил по контролю, выгнан за неуважение к начальству и теперь, имея тридцать три года от роду, состою приватным помощником у вашего приятеля. Вот вам и вся моя автобиография! А что до нутра, говорю, так, может, я – член интернационалки, а может, и агент тайной полиции, а может, и то и другое вместе. Может быть, меня пошлют за границу выследить Нечаева и фальшивых ассигнатчиков, и я их выслежу и провезу в Россию чемоданчик с ассигнациями, и распущу их гулять по свету, а мне за то Владимира в петлицу дадут, а я себе с денежками и удеру подобру-поздорову в Швейцарию. Ну вот и думайте обо мне теперь, как знаете, – засмеялся в заключение Антизитров.

– Я думаю, что вы, во всяком случае, плут порядочной руки! – засмеялся в ответ ему и Вельтищев.

– Я-то? Все мы плуты, все мы человеки, батенька мой! – бесцеремонно похлопал его по плечу г-н Антизитров. – Но… что нам, однако, время-то по пустякам терять! Говорите прямо: желаете вы воспользоваться моими услугами или не желаете?

Вельтищев слегка нахмурился озабоченно и раздумчиво.

– Услугами-то воспользоваться я бы, пожалуй, не прочь, – высказался он, окончательно решившись быть твердым и не церемониться с этим барином.

– Ну так тогда условие на перевод! – подхватил Антизитров.

– Нет! – круто отрезал Платон. – Никаких письменных, а тем более глупых и окольных условий на бумаге я с вами заключать не стану. Это мое решительное и последнее слово. Хотите вы мне верить на слово – работайте; не хотите – как угодно! Я никого еще не обманывал, в платежах всегда аккуратен – это вам может подтвердить вся биржа, а вас и подавно мне нет причин обмануть за услугу подобного рода: вы понимаете, что в противном случае я могу себя скомпрометировать не только перед вами, но и перед судом, и перед обществом, и, наконец, пять тысяч – это для меня такой ничтожный куш, что я никак не захочу из-за него нарушать твердость моего честного слова.

Антизитров подумал, что называется, уставясь лбом в землю.

– И то правда! – согласился он. – Пожалуй, будь по-вашему!.. Значит, мы, так сказать, на взаимном уважении и доверии? Ладно-с! Но только вы позвольте мне теперича на ведение дела… Мне немного-с: сотенки две, не более.

– А как надуете? – улыбнулся Вельтищев.

– Значит, и вы меня надуете? – обидясь, возразил г-н Антизитров. – Если я верю вам, так и вы должны верить мне. У меня, полагаю, как и у вас, тоже своя какая-нибудь честишка имеется!.. Да если бы я даже и надул, так что вам стоят какие-нибудь сто – двести рублей? Ведь вы, поди-ка, чай, в один вечер проедите да на француженку вдесятеро более бросите и не поморщитесь, а тут вдруг сомнение: надует, мол!.. Эх вы! Аристократы! Разве я у вас даром беру? Я вам расписку дам, что получил, мол, в счет на ведение известного дела столько-то. К мировому на меня представить можете!

Вельтищев подумал – куда ни шло! – и выложил ему на стол две радужные бумажки.

– Но только предваряю, что без толку я вам более давать не стану, – серьезно предупредил он, – а если мало-мальски увижу подходящий результат – можете смело рассчитывать на мою кассу, и ваших пяти тысяч я не задержу ни минуты.

– Значит, по рукам! – растопырил свою здоровенную лапищу г-н Антизитров и, сжав в ней руку Вельтищева, прихлопнул ее сверху другою своей ладонью.