Дверь отворила ему краснощекая дворничиха, которую на время пригласила к себе Людмила Сергеевна. Палаши уже не было в этой квартире.

В гостиной, посреди комнаты, на полу, присутствовал развернутый чемодан, на столах стояли какие-то коробки, на стульях и креслах лежали разные узелки, свертки, саки и вещи, очевидно приготовленные к дорожной укладке, которая была неожиданно прервана приходом Платона Васильевича. Но самой Людмилы он не нашел в этой комнате.

– Что это? Никак, барыня уезжает? – нарочным тоном удивления спросил он дворничиху.

– Как же-с!.. Саводни в чатыре часа едут… Вот и меня позвали помочь убираться, – апатичным русским распевом ответила краснощекая баба.

– А Палаша-то где же? – значительно тише спросил Вельтищев.

– Эта девушка-то ихняя?.. Отпустили-с!.. Рассчитали вот только что перед вами, а меня позвали: потому им к спеху…

В это время растворилась дверь из будуара, и на пороге появилась Людмила с выражением холодного вопроса на лице.

Платон, с приветливой улыбкой, направился было к ней, но она, не покидая своего места в дверях, загородила ему дальнейшую дорогу.

– Бога ради, на несколько слов!.. – по-французски пробормотал Вельтищев, чересчур уже озадаченный и невольно, хоть и ожиданно смущенный таким резко холодным приемом. – Я привез ваши деньги… вот они, здесь, со мною…

– Вы ошибаетесь: у вас не было и нет никаких моих денег, – холодно возразила Людмила.

– Прости меня, Людмила! – горячо заговорил он на том же языке. – Делай теперь со мною, что хочешь, – я безусловно твой!.. Говорю тебе искренно, честно… Верь мне!..

Она в ответ чуть-чуть усмехнулась улыбкой враждебного недоверия.

– Ведь вот же я исполнил твою волю, я привез эти деньги, – говорил он, тщетно стараясь сунуть ей в руки свои пачки.

– Вы забываете, что я еще вчера совершенно отказалась от них, – отстранила она его руку.

– Но впусти же меня!.. Хоть на два слова!.. Мне, наконец, необходимо переговорить с тобою!

– Говори здесь, если угодно…

– Но это неудобно же! – покосился Вельтищев на дворничиху.

– Что ж делать!.. Но я решилась вообще не говорить и не видеться с вами впредь иначе как только при свидетелях, – пояснила Людмила со своею подавляющей холодностью.

– Господи!.. Да ведь не убью же я вас!..

– Как знать! Разве вы на это не способны?

– По крайней мере, в настоящую минуту!.. – горько усмехнулся он. – И наконец, ведь рядом же с вами будет эта женщина… дверь не заперта… Людмила! – обратился он к ней вдруг с самою искренней, порывистой мольбою. – Пойми, мне надо, надо говорить с тобою… Сжалься!.. Ты не знаешь… я… я слишком жалок и несчастен в эту минуту!.. Не откажи мне!

Последовала минута колеблющегося раздумья.

– Пожалуй, быть по-вашему! – усмехнулась она. – Собственно, для того, чтобы вы не думали, будто я и в самом деле трушу перед вами, страшусь вас… Войдите!

И она затворила дверь за вошедшим Вельтищевым.

– Смотри и считай – они все налицо! – сказал он, положив перед ней на стол свои пачки.

Та отказалась.

– Людмила! Что ж это значит?

– Вам уже объявлено мое вчерашнее решение.

– Но что ж ты хочешь делать?

– А это уже мое дело, в которое я вовсе не намерена посвящать вас.

Вельтищев замялся и замолчал.

– Ты уезжаешь? – сказал он после минуты смущения.

– Как видишь.

– Куда же ты едешь?

– Это до вас не касается.

– Но возьми же, по крайней мере, деньги-то!

– Можете оставить их при себе!

– Но ведь ты же сама желала иметь их у себя?!

– Да, до вчерашнего вечера; до тех пор, пока еще не считала вас для себя чужим и враждебным человеком.

– Людмила, я не враг! – горячо и с глубоким чувством заговорил Вельтищев. – Я не переставал любить тебя, хотя минутами – признаюсь – я глубоко тебя ненавидел… Я и теперь люблю тебя, как прежде, но… ты со мною так круто, так жестоко повернула с этими деньгами, ты так неожиданно и сразу захотела взять надо мною нравственный верх, сломить, уничтожить всю мою личность, мою самостоятельность, что я не мог подчиниться тебе с первой же минуты: против этого вопияло и самолюбие, и эгоизм, и все мои расчеты… Ведь согласись, что ты же первая обманула мое доверие, ты захотела сделать из меня раба, а против этого заговорила вся моя душа, восстала вся моя натура. Я должен был бороться; пойми ты это – должен! Я не мог уступить без борьбы, пока у меня была еще хоть искра надежды… Я лгал, я притворялся, я обманывал – все это так, но я считал, что в этой борьбе наши оружия равны: ты употребила надо мною нравственное насилие, я употребил интригу и думаю, что насчет оружия мы сквитались. Но теперь… теперь я признаю себя побежденным. Мне больно и горько это сознание, но я говорю искренно – так искренно, как, может быть, никогда еще не говорил в моей жизни. Я сознаю, что ты умнее, ловчее, прозорливее меня, гораздо сильнее меня волей и характером, – и я готов подчиниться тебе… Теперь я сам признаю твою власть надо мною и молю тебя: прости меня!

Он порывисто схватил ее руку и молящим взором жадно ждал ее слова, ее решения.

– Две недели назад, – неспешно заговорила Людмила, равнодушно высвобождая свою руку, – вы с такой же точно покорностью, с таким же смирением умоляли меня не простить, а пощадить вас, после того как вам не удалось задушить или застращать меня, – и я вам поверила. Теперь вы молите о прощении, но… я уже не могу более верить вам. Какое ручательство можете вы дать мне в том, что, выйдя за порог этой квартиры, вы тотчас же не начнете против меня новых интриг и козней?

– Мне уже нечего более начинать! – пожав плечами, покорно склонил он голову.

– Вы и тогда говорили, что у вас нет никаких выходов, и, однако же…

– И, однако же, я попробовал? Да, вы правы. Я напряг все свои силы и способности в этой игре и проиграл… проиграл в ту минуту, когда считал себя победителем… Теперь я устал: у меня нет более ни сил, ни охоты вести более эту игру: я хочу покоя, и только покоя! Поэтому я еще раз говорю вам: простите, берите эти деньги; я сам – сам теперь привожу их к вам и прошу взять их; взамен их я желаю одного лишь покоя, говорю вам!.. Ведь есть же мера и предел всякой силе, всякой энергии. Моя энергия уже истощилась. Дайте мне отдохнуть, Людмила Сергеевна! Дайте мне забыться!

– Я не препятствую, кажется, ни вашему отдыху, ни вашему забытью, – возразила Людмила. – Я, как видите, уезжаю и не беру ничего вашего; я только хочу оградить себя от всяких ваших посягательств, а для этого, полагаю, мне лучше не оставаться в Петербурге.

– Но… документы, – несмело начал было Вельтищев.

– А, вас беспокоят документы! – перебила его Людмила Сергеевна. – Из-за них-то, конечно, вы и сегодня пожаловали сюда… Но это одно, чего вам теперь никогда не удастся добыть!

– Я не о том! – поспешил возразить Платон. – Я хотел сказать вам только, что с вашим отъездом вы осуждаете меня на жизнь в самом неопределенном состоянии, вы осуждаете меня на вечный страх и тревогу, на вечное беспокойство и опасение за ваши намерения, вы ставите меня в окончательную зависимость от вашего каприза, а я не вынесу долго такого положения. Чем вечно жить под таким страхом, так лучше же самому окончить все это разом.

– То есть что вы хотите этим сказать? – через плечо обернулась на него Людмила.

– А то, что я чувствую, что не в силах буду вынести эту медленную пытку!.. Я хочу сказать, что я настолько уже изнемог, настолько жажду нравственного успокоения, что одно из двух: или я размозжу себе голову, или пойду и сам добровольно объявлю суду все, что было!

Коробова мельком кинула на него удивленно-испытующий взгляд.

– Да! Да!.. – горячо подтвердил Вельтищев. – Лучше разделаться за все разом и окончательно!.. И я в состоянии решиться на это!.. Лучше однажды в жизни перенесть позор на суде, принять кару и успокоиться наконец, чем влачить то существование, на которое вам угодно осудить меня!.. И в самом деле, что вы мне предлагаете? Подумайте! Вы говорите, что вам не надо теперь моих денег, но не оставляете и мне права распоряжаться ими, как мне вздумается; вы говорите, что между мною и вами все кончено, а между тем увозите с собою намерение прихлопнуть меня в любую минуту, когда вам это вздумается, и хотите, чтобы я жил, чтобы я оставался спокоен и беззаботен и покорно ожидал, когда наконец вам угодно будет выполнить ваш каприз надо мною!.. Но ведь такой пытки не выдержит ни одна человеческая натура!.. И вы еще говорите, что любите меня, что были моим искренним другом!.. Боже мой, да что бы ни было потом, что бы мне ни предстояло – хотя бы даже и каторга, – так все же и каторга лучше того, что вы мне сулите, каторга, по крайней мере, дает человеку определенное положение, а вы меня его лишаете!

Вельтищев высказал все это искренно и горячо, глубоко чувствуя значение своих слов и потому волнуясь; к концу монолога волнение его достигло весьма значительной степени: нервы, возбужденные еще вчерашним истерическим припадком, взбудоражились снова: он побледнел и с трудом кончил свою речь уже голосом, задыхающимся от тяжелых рыданий.

Людмила почувствовала в его словах такую искренность и такую решимость, что ее поневоле взяло серьезное сомнение, как бы он и в самом деле не привел в исполнение своих намерений. Она разочла теперь, что ей надо отчасти спустить тон и пойти на кое-какие сделки.

Выждав время, когда он несколько успокоился, Людмила Сергеевна заговорила с ним уже миролюбиво.

– Вы жалуетесь на свое положение, – начала она. – Согласна, положение крайне тяжелое, да и мое ведь не многим лучше вашего. Вы говорите, что я осуждаю вас на вечный страх и беспокойство; но ведь я имею полные основания думать, что и вы меня можете осудить на то же самое: я не убеждена, что вы не решитесь даже отравить меня, потому-то я вынуждена бежать отсюда! Ну и скажите же сами, как нам быть обоим при таком странном положении? Здесь ведь обоюдный страх и обоюдное недоверие!.. Не скрою от вас: мне кажется, что теперь вы говорите искренно, совсем искренно, но… что, если я обманываюсь?.. Вы ведь уж доказали мне, что вы превосходный актер – как же мне верить вам?.. А я бы хотела верить!.. Да, я очень хотела бы, но не решаюсь, не осмеливаюсь, – и вот вам прямой результат всей вашей интриги!

Вельтищев, не возражая ни слова, слушал грустно и покорно.

– Вы говорите, что я не люблю вас, – продолжала Людмила. – К несчастию, люблю! И я уже неоднократно говорила вам, что мое «насилие», как вы называете, вызвано желанием вам же добра и счастия… Ну и как же мне быть теперь с вами? На что я должна решиться?

– Я устал, говорю… я хочу покоя! – смутно прошептал Вельтищев.

– Но вам, кроме меня, никто не даст его, – сказала она. – Я и сама хочу его! Разве мне не надоела эта жизнь, это вечное мыканье, эта каторжная зависимость содержанки, это подлое двусмысленное положение, которое я ненавижу всеми силами души своей!.. О, как мне все это надоело, если б вы знали, и как я сама хочу покоя!.. Но я могла бы и себе и вам дать этот покой не иначе, как только сделавшись вашей женою. Вы не хотите этого. Что же мне остается?..

– Теперь… я умоляю вас об этом! – тем же смутным, подавленным и усталым шепотом проговорил Вельтищев.

– Хм… «теперь»! – грустно усмехнулась Людмила. – Зачем же это только теперь, теперь, когда вы сделали все, чтобы уничтожить мое доверие к вам? Зачем не прежде?.. Но хорошо! – согласилась она. – Я понимаю ваше тягостное положение, и мне душевно жаль вас; я верю, что в эту минуту вы непритворно страдаете; я… я все-таки люблю вас, Платон Васильевич, и потому хочу найти для нас обоих примиряющий выход из этого проклятого положения.

И Коробова медленно, с потупленною головою прошлась по комнате, очевидно обдумывая нечто.

– Хотите вы выслушать мое последнее слово? – остановилась она перед Вельтищевым.

Тот внимательно поднял на нее взоры.

– Ну так вот что, Платон Васильевич! Я вас проверю еще на одном испытании. Я на время уеду из Петербурга, во всяком случае, потому, что я все еще не вполне доверяю вам. (Что ж делать? Пеняйте на себя! Знаете, обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду! Вы сами же в этом виноваты!) Я уеду; но даю вам слово не предпринимать против вас ничего дурного. Что касается до этих денег, то мне все равно, отдадите ли вы их мне или оставите у себя – это как вам будет угодно. Я поручаю вам только одно: поскорее устроить, какими бы то ни было судьбами, мой развод с мужем. Даю вам на это три месяца сроку, – кажется, для подготовки дела это срок достаточный. Через три месяца я извещу вас, куда вы должны писать мне. Если ваша подготовка будет удачна, я возвращусь, и тогда мы кончим дело и с мужем, и с нами; но с вами мы кончим его не иначе как на прежних моих основаниях. Согласны?

Вельтищев тихо поцеловал ее руку, и этот поцелуй был немым знаком его полного согласия. Да и что более оставалось ему?

– Я не смею рассчитывать на полное доверие, – смущенно заговорил он после некоторого молчания, – но чтобы вы хоть несколько верили в мою полную искренность, я прошу вас оставить эти деньги у себя, я решительно не увезу их с собою!

Людмила подумала и не согласилась.

– Мм… мне не совсем удобно, – сказала она. – При той кочевой жизни, которую я, вероятно, буду вести, таскать с собою такие крупные капиталы, с этими переездами, с этой отельной жизнью, – мало ли что может случиться!.. Это, во всяком случае, риск, а я ничем рисковать не желаю! Поэтому оставьте их лучше у себя в кассе; а с меня достаточно и той уверенности, что вы не распорядитесь ими самовольно.

– А если я возьму да вдруг удеру с ними в Америку? – грустно пошутил Вельтищев.

– Тогда вслед за вами тотчас же полетят агенты и телеграммы сыскной полиции, – отшутилась Людмила.

Но в этой шутке крылось весьма серьезное предостережение, и Платон Васильевич из ее легкого намека понял как нельзя лучше, что при малейшем его покушении на собственную свободу и на самовольное хозяйничанье деньгами ему тотчас же грозит неотвратимое и суровое преследование.

– Я хотя и буду далеко, но это не помешает мне следить за вами, – предварила она тоном все той же шутки. – А теперь берите вашу шапку и удаляйтесь! Не мешайте мне укладываться.

– Вы меня гоните! – проговорил он с грустной усмешкой.

– Непременно. А то как же иначе?

– Но теперь-то за что же?

– Ба! Я все-таки ведь не доверяю вам! – слегка рассмеялась она с обычной своею несколько лукавой кокетливостью.

– Когда же вы едете? – помявшись, предложил еще один вопрос Вельтищев.

– Думаю, что сегодня же вечером. Квартиру эту вы можете сдать и распродать все вещи.

– Но… могу я, по крайней мере, приехать проводить вас?

– Н… нет, это будет совершенно лишнее! – наотрез отказала Людмила. – Я запрещаю вам выслеживать меня, да оно вам и не удастся, а если вы точно хотите душевного спокойствия и желаете искренно примириться со мною, так лучше всего принимайтесь-ка скорее да энергичнее за бракоразводное дело, и тогда, Платон Васильевич, – клянусь вам! – вы будете еще счастливы!

– Счастлив… Но до счастья мало ли что может еще случиться! – скептически возразил Вельтищев. – Вы можете умереть… или я могу умереть – все мы ведь под Богом ходим! Умрете вы – документы рискуют попасть в посторонние руки, даже просто в руки полиции, которая вскроет их, и тогда – какое же мое-то положение?.. А умри я – вы рискуете остаться ни при чем, если деньги будут не у вас, а в моей кассе… И выходит, что для нас обоих такое положение крайне неудобно.

– Н-да, вы правы, положение рискованное! – медленно проговорила Людмила, вдумываясь в смысл сказанного. – Как же тут ухитриться, чтобы нам обоим было поспокойнее?.. Ведь вот все же выходит, что вы сами виноваты! – миролюбиво укорила она Платона. – Не убей вы мою веру в вас, не было бы и этих затруднений.

– Что ж делать! – вздохнул он. – Сделанного не воротишь!.. Значит, нам надо как-нибудь обоюдно загарантировать себя друг против друга.

– Хм… загарантировать… Легко сказать! В чем? – вопросительно пожала плечами Людмила. – Разве вот что? – предложила она, подумав. – Взамен денег выдайте мне на себя векселя на всю эту сумму.

– А вы возвратите мне документы? – осторожно попытал ее Вельтищев.

Коробова засмеялась.

– Чему вы? – несколько смешавшись, спросил он.

– Да как чему? Вы только что отдавали такие похвалы моему уму и теперь, кажется, снова меня за дурочку считаете. Полно хитрить, Платон Васильевич!

– Хитрить… Но чем же я… Помилуйте… в чем тут хитрость? – пробормотал он, недоумевая и оправдываясь.

– О мой простосердечный! О мой бесхитростный человек! – шутила она самым дружеским тоном. – Или вы уж так расстроены, что и в самом деле не можете сообразить даже такой простой вещи?.. Хитрость, видите ли, друг мой, в том, что, получи я с вас взамен документов векселя, вы сейчас же документы уничтожите и сегодня же объявите, где следует, что с вас насилием и обманом были вытянуты безденежные векселя, а мне потом предстояла бы милая перспектива тягаться с вами по судам и доказывать справедливость моего иска. Нет, друг мой, на эту удочку я не поддамся!

– Так чего же вы хотите? – с затаенной досадой спросил Вельтищев.

– Я хочу векселей, но не взамен документов, – объявила Людмила.

– Да, вот оно что! – усмехнулся он. – То есть, говоря другими словами, вы хотите спутать и связать меня еще более.

Людмила строго подняла удивленные брови.

– Да, так! – продолжал Вельтищев. – Разве не правда? Подумайте!.. Вы вот сделали предположение, что я документы уничтожу, а векселя объявлю безденежными. Хорошо-с. Но позвольте же теперь и мне ответить вам моим предположением. Представьте себе, что, уехав куда-то с моими векселями и документами, вы наталкиваетесь где-нибудь на человека, которому действительно отдаете ваше сердце почему бы то ни было – потому ли, что он нравится вам, или потому, что выгоден для вас более, чем я. И что же? Вы с ним сходитесь, быть может, выходите за него замуж, – а я? Какое мое положение в этом случае? И выходит, что я, сделавшись для вас уже совершенно чужим, посторонним человеком, останусь – благодаря векселям – вашим должником и вечным вашим рабом – благодаря документам. Значит, вы теперь, уже вместе с нищетою, сулите мне еще худшую зависимость, чем прежде? Нет, Людмила Сергеевна! Вы слишком великодушны! – в негодовании, решительно поднялся Вельтищев. – Да, вы слишком великодушны, а я слишком устал, для того чтобы терпеть бесконечную пытку, и потому уж лучше кончить мне самому все это сразу и успокоиться в остроге!

– Позвольте, я ведь еще не досказала! – остановила его Людмила. – Взамен ваших векселей я могу запечатать в отдельный пакет мои документы с надписью, что, в случае моей смерти, этот пакет должен быть доставлен к вам немедленно и нераспечатанным.

– Ну теперь позвольте уж и мне рассмеяться в свою очередь! – иронически поклонился ей Вельтищев. – Вы-то сами за какого же дурачка меня-то считаете?.. Разве ваш «пакет» достаточная гарантия? Уж лучше вот что, Людмила Сергеевна: взамен документов поделимся моими деньгами и разойдемся навеки! Вы в сторону, я в другую!

– Платон Васильевич, мы же любим друг друга, не забывайте этого! – помолчав, заметила Людмила с такою невольно выдавшею ее улыбкою, которая показывала, как будто внутренно она сама смеется над подобным предположением. – В стороны разойтись нам невозможно! Да и разойдясь, вы сами же первый станете искать и добиваться меня! Разве я не знаю вас?

– Господи!.. Чего же вы, наконец, от меня хотите? – вне себя, отчаянно и раздраженно воскликнул Вельтищев.

– Хочу быть вашею женою, – спокойно ответила Коробова.

– Но я уже вам говорил, что я сам хочу этого! Я, кажется, к вам и приехал с этим! Я сам привез вам деньги, я молил о мире, о прощении, я готов был покориться вам, готов на множество жертв; но вы ставите мне на этом пути невозможные барьеры! Вы становитесь со мною на ножи; мы держим друг против друга камни за пазухой. Разве при подобных отношениях возможно думать о браке?

И он твердо стал перед нею с видом крайней и окончательной решимости.

– Людмила Сергеевна, я доведен до полного отчаяния!.. Клянусь вам, что я совсем готов решиться теперь на самую безумную меру: я в состоянии пойти и сам донести на себя! Вы, вы меня доводите до этого!.. Вы мне предлагали ваш ультиматум; теперь же позвольте и мне предложить вам не более как два-три вопроса. Угодно вам за половину моих денег продать мне документы?

– Нет. Я уже сказала – нет, – решительно ответила Людмила.

– В таком случае угодно вам, чтобы я сам открыл мое преступление?

– Нет.

– Ну конечно, нет, – потому что это губит и вас вместе со мною! – саркастически пояснил Вельтищев. – Стало быть, вам действительно угодно сделаться моею женою?

– Да, я хочу этого! – открыто и настойчиво подтвердила Коробова.

– Хорошо. Так слушайте же и не взыщите за откровенность. Мы оба с вами мошенники. Нечего таиться и фарисействовать! Мы крупные мошенники, но вы… кажется, будете еще покрупнее меня!.. А таким мошенникам, знаете ли, в подобном положении остается одно из двух: или загрызть и потопить друг друга, или же поверить друг другу на каторжное слово, на каторжную честь! Рискните еще раз поверить мне!.. Я теперь еще раз высказываю вам совершенно честно и прямо, что я проиграл мою игру и покоряюсь вам. Я не стану более делать никаких покушений и только всею душою жажду успокоиться, хотя бы и в браке с вами! Но не душите меня! Дайте мне передохнуть хоть минутку!.. Если хотите быть моею женою, так извольте для этого остаться в Петербурге, с вашими документами и с моими деньгами. Для большего вашего спокойствия, если хотите, я даже вовсе не стану посещать вас, и давайте в самом деле энергично приниматься за ваш развод с Коробовым! Но для всего этого я прошу у вас только одного: рискните!.. Рискните еще раз поверить мне! А если не так – давайте губить друг друга!.. Выбирайте же: или мою каторжную честь, или общую гибель?

Людмила глубоко и серьезно задумалась. Полное и напряженное молчание длилось довольно долго. В душе у нее совершалась какая-то борьба.

– Ну хорошо! Так и быть! – подняла наконец она свои холодно-ясные, лучистые глаза. – Я рискую! Я верю в твою каторжную честь – я остаюсь!.. Можешь бывать у меня, как прежде. О прошлом – ни слова!.. Мир! Полный, хороший мир – и давай вместе работать!

Она вскинула ему на плечи свои красивые руки.

– Ну, гляди же на меня!.. Гляди, Платон! Яснее, лучше, приветливее!.. Все прошлое забыто!.. Да?.. Да??

– Да, – прошептал Вельтищев, невольно любуясь ее красивым лицом, которое она еще впервые, после всего происшедшего, подставила ему так ласково, так близко. Руки ее так мягко, так женски хорошо лежали на его плечах. Он почувствовал, что опять невольно начинает ощущать обаяние ее увлекательной ласки.

– Что ты шепчешь? – лукаво подставляя ухо, приблизила она к его лицу свою щеку. – Старое забыто?.. Все забыто?.. Да?

– Да! – еще тише, с вибрацией какого-то внутреннего, глубоко потопленного страдания вымолвил Вельтищев.

И, гибко перегнувшись в стане, она увлекательно откинулась головою несколько назад от его лица.

– Да? Ну так целуй же твою прежнюю Людмилу!