– Сударыня, позвольте мне со двора.

– Куда это?

– Мне нужно-с!.. По делу…

– По какому делу?

Палаша задумалась.

– Так… свои дела есть… к знакомым сходить.

– Когда же ты думаешь отправиться?

– Я? Сейчас, коли отпустите.

– Сейчас? – переспросила Людмила и задумалась. – Нет, сейчас я не могу отпустить тебя, а вечером иди себе, коли хочешь…

– Мм… мне надо сейчас, сударыня… мне беспременно надо.

– Если я раз сказала – вечером, то это уж во всяком случае будет так, а не иначе.

Палаша еще что-то хотела было возразить, но замялась, надула губы и вышла из комнаты.

«Шепот и перемигиванья и это „сейчас“ – все это что-то неладно! Все это неспроста! – подумала Людмила. – Уж не в заговоре ль и она у него, вместе с моей прелестной матушкой?.. Это перемигиванье, вероятно, условное и, вероятно, уже не первое, иначе оно не было бы так сразу понято ею… Значит, они уже виделись… Но где и зачем?.. Не из-за прелестей же Палаши!

Это не иначе как по поводу денег, – порешила себе Людмила, – это все нитки одного и того же клубка, все та же интрига!»

Людмила строго порицала себя за свою доверчивость и беспечность. Она поняла теперь, что Вельтищев нарочно играл с ней предвзятую роль, чтобы мнимой своей покорностью усыпить ее бдительность. Она видела теперь, что ему удалось достигнуть этой цели, что деньги у него, что благодаря своей беспечности и доверчивости она проглядела ловкую интригу его с матушкой, теперь-то, положим, ей понятна с этой стороны вся интрига, но при чем тут Палаша, и что такое эта Палаша, и какую роль она играет? Какое назначение предназначено ей Платоном Васильевичем?

В голову Людмилы запала мысль, не хочет ли он с помощью горничной избавиться от нее окончательно?.. И разве эта самая Палаша не может быть куплена? И разве она не может подсыпать ей чего-нибудь в первую же чашку чая, в первый кусок какого-нибудь кушанья? Если он не остановился перед смертью брата, то почему бы не мог задуматься над новой смертью?.. Теперь это довольно удобно: первый опыт сошел с рук благополучно: деньги в его руках, мамаша на его стороне, влюблена, очарована; а он, пожалуй, не откажется и поделиться с нею некоторой частью этих денег – и мамаша будет довольна, мамаша будет молчать…

Людмиле на минуту сделалось страшно.

Эта тревожная мысль имела, на ее взгляд, много вероятия. «Надо опасаться, надо следить, надо принять свои меры!» – решила Людмила.

Среди столь тревожного состояния духа ей минутно пришла было мысль отказаться от денег, оставить в покое Вельтищева, одним словом, поразить его своим великодушием; но она тут же сама засмеялась над своей идеей. «Слишком позднее великодушие! – сказала себе Людмила. – Он вправе будет с презрением посмеяться над таким великодушием… Но разве, кроме этого, мне ничего уже более не остается?»

Пришла и другая мысль: пойти с Вельтищевым на полюбовную сделку, то есть продать ему за хорошую цену уличающие документы. Эта идея улыбалась ей более, потому что была основана на более практической почве; но против нее восставало все тщеславное самолюбие, которым с таким избытком была наделена Людмила. «Как! – говорило ей это чувство. – Пойти на сделку – значит признать себя побежденною, значит из королевы доброхотно превратиться в торговку; помириться на деньгах, тогда как я могла бы владеть всем человеком, всем безраздельно, и его душой, и его именем, и всеми его средствами! Эта сделка, пожалуй, была бы пригодна, если бы у меня не оставалось уже никаких иных шансов, но разве все мои шансы уже потеряны? – все до одного, кроме этих документов?.. Неправда! Пока документы в моих руках – он мой! Он хочет вырвать их, вырвать с помощью этой девчонки, – может быть, с помощью преступления, – все это так, но я не уступлю без боя! Я буду бороться!.. Борьба еще не кончена, Платон Васильевич! Посмотрим, чья-то еще возьмет! Уж лучше же, если не мне, так никому оно не достанется!»

Людмила хотела блеску, но не блеску содержанки, хотела богатства, но не богатства шикарной публичной женщины, на которую всякий имел бы право указывать пальцем. Она чувствовала, что ей нужно было бы громкое имя, солидное общественное положение, общественный почет и уважение. Прирожденные содержанки, так сказать, содержанки, по лягушечьей натуре, всегда стремятся к этой противоположной крайности, ибо у них вместе с жадностью к деньгам и блеску всегда стоит на первом плане болезненно тщеславное самолюбие, которое высшую цель свою поставляет в идее – быть блестящей, светской и непременно «порядочной» женщиной, у ног которой лежали бы все сильные мира. Она не лгала Вельтищеву, не брала на себя лишнего, когда говорила ему, что сумеет быть для него редкой в наши дни женой, сумеет всегда и везде поддержать на достодолжной высоте его имя и положение; она чувствовала в себе достаточно энергии и силы на все это, и вдруг теперь – очутиться в положении торговки!..

Эта мысль заключала в себе для нее нечто ужасное.

«Надо сломать его во что бы то ни стало! Надо довести его до непритворной, до безусловной покорности!

Но как?.. Как это сделать?..

Надо распутать последние нити его интриги – столкнуть с дороги эту девчонку… Надо бороться!»

Она чувствовала, что при всех усилиях своей энергии, при ее настойчивости, при неусыпном внимании и наблюдении за этой интригой она может помешать ее осуществлению, может добиться своей главной цели; но тут напало на нее новое сомнение, которое, впрочем, длилось весьма недолго. Ей пришла мысль, что, женившись, Вельтищев может все-таки хотеть и стараться от нее избавиться, что жажда крупной наживы и независимости будет постоянно препятствовать ему помириться с его будущим положением и что как, если он задумает отправить ее к праотцам?..

Эта последняя мысль сначала было испугала ее, но, раздумавшись поглубже, Людмила пришла к иному заключению: она верила в могущество своей красоты, в обаяние своего тела; она знала уже по опыту, до какой степени простирается в этом отношении ее власть над Вельтищевым: он никогда не мог выдержать характера перед этим всесильным соблазном; до последнего времени она в своем будуаре, с глазу на глаз, делала из него все, что хотела; здесь он терял свою волю, свою твердость, становился послушным ребенком. Людмила знала это и потому все свои надежды в будущей брачной жизни возложила на искушающую силу своего женского обаяния. Она решила, что с выходом замуж ей до́лжно будет всемерно и постоянно, но тонко будить и дразнить в этом человеке его чувственные инстинкты, удовлетворяя им редко, чтобы быть всегда в высшей степени желанной, чтобы каждая ее ласка казалась ему блаженством и величайшей наградой; она разочла, что эту тактику придется поддерживать ей до тех пор, пока он весь не очутится в ее воле, пока ее будуар не пересилит его алчного стремления к наживе, пока он вполне не помирится с тем положением, которое по ее планам предстоит ему в дальнейшей жизни.

Людмила знала, что́ как женщина она может, и, стало быть, должна добиться торжества этого рода.