Вельтищев по пути домой заехал к знакомому слесарю и купил у него коллекцию самых разнообразных и разнокалиберных отмычек.

Время ему было дорого. Он нетерпеливо ждал Палашу; но часы проходили один за другим, а горничная не являлась. Платон испытывал злобное и тоскливое чувство, близко похожее на отчаяние, и это чувство с каждым часом, с каждою минутой росло и усиливалось, он чуть не рыдал от нетерпения и досады.

Наконец, в девятом часу вечера, она явилась.

– Что ты делаешь со мною! Я жду тебя целый день! – кинулся к ней Вельтищев.

Девушка объяснила, что барыня раньше этого часу никак не отпускала ее, да и теперь-то отпустила только потому, что и сама ушла одновременно с нею.

– Куда ушла? – живо спросил Платон.

– Сказывали, будто к мамаше.

«Ну, тем лучше! Стало быть, времени терять нечего! Скорей!» – порешил он внутренно и – сразу обратился к девушке:

– Вот что, Палаша! Теперь ты мне должна оказать самую большую услугу, за которую требуй с меня сколько хочешь – я не откажу тебе, только выручи.

– Что ж, я завсегда готова для такого милого барина, – пожеманничала Палаша.

– Ты не выдашь меня?

– Чтой-то, помилуйте, как это возможно…

– Ну так слушай: у твоей барыни есть письма… ну, одним словом, ты понимаешь, какие письма… если бы мне хоть одно такое досталось, я бы мог уличить ее, и тогда – прощайте, Людмила Сергеевна! Помоги мне это сделать.

Девушка в затруднении пожала плечами:

– Да как же это мне возможно-с!..

– Возможно! Возможно! Уж я знаю! Тебе, например, известно, где у нее хранятся ее бумаги?

– Бумаги у них обыкновенно где – в столе в письменном, в шкатулочке из черного дерева и потом еще в секретере.

– Только в этих трех местах?

– Кажись, что только.

– Так ты вот что, ты мне как можно скорее, то есть сегодня же, добудь все вообще ее бумаги, какие только есть, и тотчас же лети с ними ко мне, а я уж потом сам разберу их и отыщу, что мне нужно.

– Ай, что вы! – замахала руками Палаша. – Ведь это, значит, мне уворовать придется…

– Где же уворовать, коли ты потом опять их назад положишь!

– А коли барыня, не дай Бог, застанут – тогда-то как же я?..

– Ну против этого у меня есть верное средство! – успокоил Вельтищев и, подойдя к шифоньерке, где у него между прочим помещалась домашняя аптечка, достал из нее скляночку. – Ты ведь всегда ставишь ей на ночь на столик стакан воды? – спросил он.

– Постоянно-с.

– И она всегда выпивает его?

– Постоянно-с, как, значит, ложатся, так выпьют сколько там, и ночью потом; для этого я и графин с водою завсегда им ставлю.

– Ну так возьми эти капли и найди случай незаметно вылить немножко меньше половины склянки в стакан с водою. Понимаешь?

Девушка недоверчиво, со страхом и изумлением поглядела на Вельтищева.

– Нет, уж я на это не согласна, – проговорила она упавшим голосом. – Подсыпать да подливать – за это ведь и на каторгу гоняют.

– Дурочка, да разве это яд! – засмеялся Платон. – Ведь это не более как сонные капли, и вот для доказательства – смотри!

Он откупорил склянку, налил себе на язык две-три капли и проглотил их.

– Разве мне охота подводить тебя под уголовное дело! – продолжал он. – Да и с какой стати морить мне хоть бы твою барыню?.. Я даю тебе сонные капли для того, чтобы ты могла спокойнее и надежнее сделать свое дело – понимаешь?.. Когда она выпьет хоть три-четыре глотка, этого будет достаточно для самого крепкого сна часа на четыре, а в это время ты осторожно отомкнешь ее ящики и добудешь мне бумаги… Я сам буду ждать хоть до утра у вас на черной лестнице – ты мне туда их вынесешь.

– А ежели проснется? – раздумчиво спросила Палаша.

– Не проснется, говорю тебе! Надо только не пропустить времени! – убеждал Вельтищев. – Через час после того, как она выпьет, ты свободно входи в комнату и работай!

Палаша еще более задумалась.

– Как же я буду работать, коли все ключи у них завсегда в кошельке под подушкой спрятаны? – заметила она.

Вельтищев достал связку отмычек.

– Этим работай! – предложил он.

– Что это-с?.. Отмычки?.. Ни за что! Ни за что на свете! – замахала испуганная Палаша. – Разве я мазурница какая, чтобы мне с отмычками на такое дело пускаться!.. И чтой-то вы, право, Платон Васильевич! Это даже обидно с вашей стороны! Я такой морали напущать на себя никогда не согласна!.. Нет уж, Господь с вами! Делайте вы сами как знаете, а я вам в этом не помощница!

Вельтищев горячо принялся убеждать ее, что это отнюдь не кража, что опасности для нее нет в этом деле ни малейшей, что он всегда сумеет выгородить и защитить ее, но девушка уперлась на своем и никак не соглашалась.

– Нет уж, Платон Васильевич, как хотите, а только этого я ни за какие деньги не могу! За это ведь в тюрьму берут, а из тюрьмы-то вышедши, вся моя честь потеряна и места хорошего я себе нигде уж не найду – потому какие же господа возьмут меня с волчьим билетом?.. И сама не согласна, да и вам – извините меня – не посоветую!

Вельтищев решился действовать крупным соблазном. Он отомкнул свою кассу, достал оттуда холщовый мешочек и высыпал на стол перед Палашей кучку блестящих червонцев.

– Здесь тысяча рублей – это в задаток! – сказал он, подвигая рукой к девушке свое золото. – Сработаешь дело, получишь еще вдвое!.. Соглашайся, Палаша, – у меня время не терпит!

Соблазн был велик, но девушка устояла.

– Нет, Платон Васильевич! – решительно сказала она. – Не смущайте вы меня ни вашими словами, ни вашими деньгами! Не надо мне ничего от вас!.. Отпустите меня лучше домой, потому я никак не согласна!.. Я доводить на вас не пойду, а только делайте себе, как сами знаете, а меня не путайте!

Вельтищев, в злобном отчаянии, крепко стиснул свои руки.

– Злодейка ты моя! Что же ты со мною делаешь!.. Ведь ты режешь меня! Режешь! – вне себя прошептал он сквозь сцепленные зубы и словно обессиленный, в изнеможении опустился в кресло и тяжело задумался.

Прошла минута самого глубокого непрерывного молчания. Вдруг он вскочил с места, как бы внезапно осененный новою мыслью.

– Так ты на это решительно не согласна! – обратился он к девушке. – Ну, хорошо; значит, оставим эту мысль, но зато помоги мне сделать другое!.. Это уж совсем пустяки и для тебя ровно ничего не стоит! Людмилы теперь, ты говоришь, нет дома?

– У мамаши-с.

– Хорошо. Поедем сейчас вместе, и пока ее нет, я сам осмотрю все, что мне надобно. Ты только запрешь двери и в прихожей, и в кухне, и, кто бы там ни звонил, кто бы ни стучался, – хоть бы сама твоя барыня, хоть бы полиция, – ты не отмыкай, пока я не кончу. Это не будет долго, а тогда мы выйдем с тобою либо по парадной, либо по черной лестнице, и через десять минут ты вернешься как ни в чем не бывало.

Палаша молча стояла в нерешительном недоумении.

– Палаша! Некогда!.. Время не терпит! – убедительно дергая ее руку, напряженно молил Вельтищев. – Бери что хочешь с меня, бери это золото, но только едем сию минуту!.. Едем, а то неравно она успеет вернуться!.. Едем, проклятая, говорю тебе!

И почти насильно увлек ее за собою в прихожую.

Лакей накинул на него шубу и отомкнул дверь.

Вельтищев ступил за порог, но вдруг отступил назад в немом и смущенном ужасе.

На площадке его лестницы стояла Людмила.

* * *

Она не поехала к «мамаше». Когда Палаша вечером вторично стала проситься у нее со двора, m-me Коробова приказала ей помочь одеться, сказав, что она отправляется к матери. Выйдя ранее своей горничной, она порядила себе извозчика и, велев ему стать в тени, против ворот своего дома, на противоположной стороне улицы, стала зорко наблюдать, когда выйдет Палаша.

Последняя не заставила долго ожидать своего появления.

Людмила видела, как она порядила себе сани, и приказала своему извозчику ехать сзади, ни на миг не упуская из виду девушку. Почти по следам ее она поднялась на лестницу и решилась дождаться здесь выхода либо Палаши, либо Платона Васильевича.

Швейцар подошел к ней и осведомился, чего ей угодно.

Людмила сунула ему в руку рублевую бумажку и объяснила, что ей нужно именно здесь, на лестнице, подождать Вельтищева. Удовлетворенный этим объяснением, швейцар скрылся в свою конуру и не беспокоил ее более своею особою.

Людмилу подмывало дернуть за звонок, войти в квартиру и захватить обоих на месте, но она удержалась от этого намерения, разочтя, что звук звонка предупредит их и заставит либо скрыться, либо принять какие-нибудь меры предосторожности.

Впрочем, ей не долго пришлось дожидаться.

* * *

– Потрудитесь вернуться. Я не задержу вас! – твердо и спокойно сказала Людмила, входя в прихожую. – А! И ты здесь, Палаша?! Очень рада. Кстати, мне и тебя надо видеть. Оставайся! Платон Васильевич, – обратилась она к Вельтищеву, – потрудитесь скинуть вашу шубу и войти со мною в комнату: я задержу вас не более как минут на пять.

Смущенный, как школьник, Платон беспрекословно подчинился ее требованию.

– Войди и ты, Палаша, – предложила она девушке.

И все втроем они прошли в кабинет Вельтищева.

– Моя милая, – спокойно и сдержанно обратилась Людмила прежде всего к своей горничной. – Ты можешь ко мне более не возвращаться. Завтра утром зайди за твоими вещами и за расчетом, но чтобы сегодня я у себя уже не видала тебя больше! Теперь можешь выйти отсюда.

Девушка, невольно покоряясь ее холодно-твердому взгляду и властному слову, безмолвно вышла из комнаты.

– Теперь мне остается кончить с вами, Платон Васильевич, – запирая за нею дверь, обратилась Людмила к Вельтищеву. – Какие-нибудь две недели назад вы умоляли меня пощадить вас. Я вам поверила и согласилась на известных условиях, но все ваше поведение оказалось сплошным притворством: вы затеяли против меня подпольные интриги и сделали то, что я теперь не могу вам более верить. Я не хочу знать, зачем у вас была эта девчонка, но мне достаточно, что она у вас была, – и я отлично понимаю ваши цели. Теперь я убедилась, что мне с вами жить невозможно; нам надо расстаться. Вы на меня смотрите как на врага, тогда как доселе я была вам самым искренним, самым близким другом. К сожалению, вы этого не понимаете.

Платон улыбнулся иронически и горько.

– Нечего усмехаться, Платон Васильевич!.. Да, я была вам другом! Если я решилась присвоить себе ваши деньги, так это для вашего же счастия! Ведь я слишком хорошо знаю весь ваш характер, вашу несчастную страсть к азартной биржевой игре и эфемерным предприятиям, которые вас рано или поздно погубят, доведут до нищеты, до ничтожества, – быть может, до новых преступлений. С этою страстью вы дурно кончите, Платон Васильевич!

Вельтищев слушал мрачно, стоя у стола и низко потупив голову.

– Я думала, – продолжала меж тем Людмила, – я надеялась, что, выйдя за вас замуж, я сумею моей любовью пересилить в вас эту несчастную страсть, что вы наконец очнетесь и вместо спекуляции займетесь честным и достойным вас делом, которое далеко могло бы выдвинуть вас в жизни; я думала, что, любя меня, вы наконец охладеете к бирже; я заботилась не о настоящем, но о будущем, о вашей старости, наконец, о ваших детях, если бы они могли у нас быть, и вот для всего-то этого я и хотела сохранить неприкосновенно ваши нынешние средства; я знала, что они будут сохранны только в моих руках; говорю вам, я знаю ваш характер – потому-то мне и пришлось действовать с вами так настойчиво, так круто. Вот вам объяснение моих поступков! Теперь же взгляните на ваши! Ваши поступки относительно меня – ряд самых низких интриг, из которых каждая – самое жестокое оскорбление! А я, Платон Васильевич, никому не прощаю оскорблений, поэтому мы с вами еще посчитаемся!

Людмила поднялась с места.

– Я думаю, что с этой минуты между нами все уже кончено! – решительно объявила она Вельтищеву. – Оставайтесь с вашими деньгами, а я останусь с моими документами. Но чтобы обезопасить себя от ваших интриг и покушений, я завтра же уезжаю из Петербурга. Куда? – это пока вам не будет известно, но вы вскоре обо мне услышите!

И Людмила спокойно вышла из кабинета.

Вельтищев долго еще стоял у стола понурив голову, как словно бы столбняк нашел на него. Ни проблеска мысли, ни движения какого-либо чувства не было заметно на его бледном, омраченном лице. Он весь был подавлен, уничтожен, ошеломлен и не успел еще очнуться.

Но вот он, крепко стиснув челюсти, злобно заскрипел зубами и с дикою тревогой огляделся вокруг. Под руку подвернулся ему стул – он с бешенством хватил его об пол и разломал в куски.

Лакей прибежал было на шум, но Вельтищев так сверкнул на него глазами и таким голосом крикнул «вон!» – что тот опомнился только в своей комнате.

На стене у Платона висел большой фотографический портрет Людмилы, прекрасно иллюминованный акварелью.

Вельтищев случайно взглянул на него, и, вдруг сорвав его со стены, грянул об пол изящную ореховую рамку, и злобно стал мозжить каблуками стекло и топтать портрет любимой женщины.

Это было жалкое, бессильное мщение.

Спазмы стали душить его грудь и горло. Вцепившись руками себе в волосы, он бросился ничком на широкую оттоманку и зарыдал. Рыдания душили его, но слез не было. Он грыз зубами бархатную подушку и весь дрожал конвульсивною дрожью в жестоком истерическом припадке.

«Раб… раб… теперь уже все кончено… теперь уже раб ее навеки!» – смутно мелькала страшная мысль в пылавшей голове Вельтищева.