Людмила уже несколько времени назад стала замечать в отношениях к ней ее матери некоторую перемену. В чем именно состояла эта перемена, она и сама не могла бы определить себе с ясной и положительной точностью, но только смутно чувствовалось ей, что тут – «что-то не то», так, словно бы в каком механизме ослабел какой-либо, по-видимому, ничтожный винтик или попортилась какая-то маленькая скрытая пружинка. Ей, например, казалось странным, что мать стала бывать у нее гораздо реже, а потом и вовсе прекратила свои посещения; не менее странным было и то, что прежде, говоря беспрестанно о деньгах и добиваясь, как и откуда достались Людмиле ее капиталы, она вдруг прекратила всякие расспросы и толки на эту тему, равно и всякий разговор о Вельтищеве не встречал в ней никакой поддержки; одним словом, и деньги, и Вельтищев, и сама Людмила, и ее планы и намерения – все это как будто разом и вдруг перестало интересовать Ольгу Романовну. Так, по крайней мере, казалось Людмиле. Сначала она было не обращала на это ровно никакого внимания, но с прекращением посещений матери такой поворот в ее поведении все более и более стал рисоваться в глазах Людмилы в виде несколько странного и малопонятного вопроса: «Что бы все это могло значить?» Людмила недоумевала, но все-таки продолжала придавать этому вопросу весьма ничтожное значение. «Верно, дуется за мою скрытность, ну и пусть ее!» – успокоительно думала она, когда вопрос о перемене в матери приходил ей в голову.

Вельтищев тоже давно уж у нее не был, да и вопрос о бракоразводном деле, после визита фон Шнитцли, замолк и словно бы канул для нее в Лету. Такое неопределенное положение стало наконец надоедать Людмиле и даже несколько тревожить ее. Она ждала каждый день каких-нибудь новостей по интересному для нее делу, но дни проходили за днями, а новостей все нет как нет, и Вельтищев не является без зову, да и мамаша давненько что-то не жалует. Людмилу взяло сомнительное раздумье… Она написала Платону письмо, прося его заехать к ней в назначенный час, но этот час прошел, и оказалось, что она прождала весь день напрасно. Привыкши в последнее время встречать в своем друге хоть и подневольную, но полную покорность и исполнительность, она не могла не сознаться себе, что нынешняя манкировка с его стороны является чем-то необыкновенным. «Уж не болен ли? – подумала Людмила. – Но в таком случае он должен был уведомить, написать или прислать кого, а не заставлять меня ждать понапрасну!»

Вечером раздумье Людмилы усилилось. Все эти дни, чувствуя легкое нездоровье, она никуда не выезжала, оставалась все одна да одна и поневоле стала скучать. Скука приносила с собою недовольство, раздражительное состояние духа, которое еще усиливалось вследствие неизвестности о ходе разводного дела, отсутствия матери и натянутых отношений к Платону.

Прождав напрасно Вельтищева, она со скуки и досады решилась ехать к нему сама, под тем предлогом, чтобы узнать, не болен ли. Задумано – и сделано. Но каково же было удивление и досада Людмилы Сергеевны, когда человек Вельтищева сообщил ей, что барин перед обедом изволили заезжать на минуту вместе с какою-то пожилой дамой и опять уехали с нею куда-то в карете! «Это еще что за пожилая дама?! Уж не кроются ль тут какие-нибудь штуки?» – вспылив на новую свою неудачу, подумала Людмила и отправилась домой.

Она была в том состоянии души, когда человек, долгое время испытав одиночество, чувствует наконец потребность разделить с кем-нибудь тяготящий его груз вопросов, мыслей и сомнений, – а для Людмилы, кроме матери, разделить его было не с кем. Она было и решила себе заехать в Свечной переулок, но при этом у нее невольно поднялся вопрос о странной перемене Ольги Романовны. «Отчего она и в самом деле перестала вдруг бывать, а главное, отчего перестала интересоваться деньгами?»

И Людмиле вдруг пришла в голову нехорошая мысль: «А что, если милая мамаша задумала обратить эти деньги в свою собственную пользу?.. Ведь это было бы возможно!.. Как у Платона на меня, так и у меня на нее нет ведь ровно никаких законных улик и доказательств… И вдруг она выхлопатывает себе заграничный паспорт и улетает с деньгами в какую-нибудь Швейцарию или в Америку… И разве такой исход не возможен?»

Это предположение не казалось ей невероятным. И что мудреного? Если она сама воспользовалась нечистым путем нечистыми деньгами, то почему подобный же путь был бы невозможен и для ее мамаши? Людмила Сергеевна судила по себе и потому с каждой минутой все более находила возможным, что в поведении матушки кроется потаенная причина именно подобного рода. «Верно, что-нибудь задумала насчет этих денег…»

Эта почти нечаянная мысль несколько встревожила Людмилу. «Не лучше ли взять их обратно? – подумалось ей. – Теперь уж, кажется, можно вполне безопасно держать их у себя. Так-то, пожалуй, вернее будет!..»

И с этой мыслью она направилась к своей матери.

Читатель уже знает первые минуты и эффект ее неожиданного визита.

* * *

С уходом Вельтищева Ольга Романовна вскочила с места и нервно зашагала по комнате.

– Я желала бы знать, – затараторила она с сильным раздражением, – на каком это основании вы позволяете себе делать скандалы в моем доме?

– Скандалы? – сдвинула брови Людмила.

– Да-с! Да-с!.. Скандалы!.. Какое право имеете вы говорить дерзости моему гостю?! Я этого не позволю! Никому не позволю! Здесь, кажется, не вы, а я хозяйка!

– Да вы, никак, с ума сошли!.. Вы забываете, кто он мне!

– Вам? Никто!.. Сбоку припека, и только!..

– Ну оставимте эти разговоры, они ровно ни к чему не ведут! – довольно сдержанно заметила Людмила. – Я к вам приехала за делом, а вовсе не для того, чтобы браниться.

– Никаких дел иметь с вами более не желаю.

– Это как вам будет угодно. Можете не иметь впредь, но сначала надо кончить старые. Где у вас мои деньги?

– Какие? – обернулась к ней Ольга Романовна.

– Что за вопрос? Мои, разумеется.

– У меня нет никаких ваших денег!.. И покорнейше прошу оставить меня в покое! Я женщина нервная и слабая, и мне вредно всякое волнение!

– Нет, позвольте, вы мне ответьте прежде на вопрос: где у вас те деньги, которые я вам давала спрятать?

– Ах, скажите, пожалуйста, какие новости!.. «Мои деньги»! Как будто это и в самом деле ваши!

– Полагаю, что уж ни в каком случае не ваши.

– Не мои, да и не твои, матушка, а Платона Васильевича! Скажите, пожалуйста, какой контролер государственный проявился! С каким форсом, некстати!.. Ха, ха, ха, ха! «Мои деньги»! Это мне нравится!

– Чьи бы они ни были, но раз что я давала вам их на сохранение, то вы, ежели честная женщина, обязаны теперь возвратить мне их.

– Извините, матушка!.. Опоздали-с!.. Деньги возвращены по принадлежности-с!

– Кому?! – с ужасом вскочила Людмила.

– Как кому? Понятное дело, хозяину!.. Деньги Платона Васильевича – Платону Васильевичу я их и возвратила!

– Вы лжете! – вне себя закричала Людмила.

– Перед такой мразью, как ты, да еще лгать стану! А впрочем, покорнейше прошу в моей квартире не кричать, а то ведь я и за дворниками пошлю – у меня, матушка, не долго!

– Вы лжете! – истерически задыхаясь, повторила Людмила.

– Сроду еще вруньей не была! Не в тебя, матушка!.. А что правда, то правда! Потому как деньги его и он спросил их, я ему и отдала!

Людмила всплеснула руками:

– Господи!.. Этого только недоставало!.. Давно вы сделали это?

– Когда б ни сделала, тебе-то что? Сегодня сделала! Вот тебе, когда ты знать хочешь!

– Да нет, я не могу этому верить!.. Деньги у вас! У вас! – настаивала Людмила. – Вы хотите сами воспользоваться ими, но вам этого не удастся!.. Если так, то не доставайся ж оне никому! Я себя не пощажу, но все это разрушу!

– Рушь, сколько хочешь! Мое дело сторона! Я – женщина честная и поступила добросовестно! Я не воровка, и чужого мне не надобно – деньги у Вельтищева! Вот тебе и сказ!

– A-а! Теперь я понимаю! – с мрачным ужасом и злобой домекнулась Людмила. – Так вот что значит это ваше канканное подплясыванье, эти песенки, этот запах винный!.. О, теперь я все понимаю!.. Ах вы, старая развратница! – со злостным презрением бросила она в лицо матери резкое слово – и это слово было каплей, переполнившей сосуд желчи и всякой мерзости. Ольга Романовна вспыхнула яростью. Она забыла в эту минуту и женский стыд, и то, что она мать. Имя развратницы ударило ее ножом в самое сердце, и не столько еще самое имя, сколько эпитет «старая». Главное то, что старая. Этого слова она не могла простить: оно жестоко поразило и оскорбило мелкое, но задорное самолюбие молодящейся и счастливо влюбленной кокетки, содержанки былого времени. Ей мгновенно и во что бы то ни стало захотелось воочию доказать, что она не только не старая, но еще и счастливая соперница оскорбившей ее женщины. Эта мысль и желание овладели всем ее существом безраздельно и всецело; кроме их, она уже ни о чем более не в состоянии была думать и рассуждать, окончательно потеряв всякую способность сдержать себя вовремя.

– Я развратница?! Я?.. Я старая?.. Старая?! Ну так знай же ты, молодая, какая я старая!.. Видишь этот браслет? Видишь? Он подарил… И бархатное платье подарил, и брошку подарил, и брильянтовые серьги подарил, а тебе – шиш!.. Вот ты и молодая!.. Развратница не я, а ты, ты, ты – развратница! Потому что ты только обираешь, грабишь человека, ты не любишь человека, а я люблю его!.. Я – честная женщина! Да, да! Люблю! И он меня любит!.. А ты можешь отчалить к своему благоверному! Вот тебе какая я старая!

Раздражение нежной маменьки дошло до высшей степени. Долее не было сил уже держаться. Она чувствовала, что под нею подкашиваются ноги, что рыдания подступают к груди, а спазмы сжимают горло, – и потому, опрокинувшись в первое попавшееся кресло, разразилась сильным истерическим припадком.

Озадаченная и пораженная Людмила, с гадливым презрением хлопнув за собою дверью, в ту же минуту оставила квартиру своей матери.