– Однако вот что, мой друг! – сказал Вельтищев как бы между прочим, когда успокоился первый пыл ее волнения. – Я еще вчера хотел было просить вас, да, признаться, времени не было как следует заняться делом. Мне необходимо надо сверить наши суммы с моими счетами, я еще до сих пор не успел этого сделать, а между тем это необходимо, чтобы не выйти из верных расчетов… Так мы с вами вот как устроим: я вас приглашаю сегодня к Борелю; там мы пообедаем en deux[12], отпразднуем, как должно, наш первый счастливый день, но предварительно заедем ко мне – я же сегодня, кстати, в карете, – стало быть, нас никто не увидит, а вы захватите с собою наши пачки, мы их оставим дома у меня, а после обеда вернемся опять ко мне, вы отдохнете, а я тем временем сделаю сверку и возвращу вам их обратно, потому – мне все еще необходимо, чтобы они хранились у вас. Затем отвезу вас домой, с деньгами, и, значит, мы опять-таки вместе кончим у вас наш счастливый день. Согласны?

Ольга Романовна, не усомнясь ни на минуту, охотно согласилась с его желанием. Ей так приятно улыбалась эта идея вкусного обеда en deux с таким романтическим оттенком, при роскошной и комфортабельной обстановке отдельного кабинета, в одном из лучших ресторанов, но еще приятнее казалось то, что она будет «у него», в его квартире, со всею таинственной обстановкой любовного свидания. Она поспешно переменила костюм и вручила Вельтищеву заветные пачки, которые были тщательно завернуты и перевязаны все вместе. Он плотно прижал их к груди, сокрыв свою драгоценность под запахнутой шубой. «А что, как если теперь да вдруг Людмила попадется навстречу?» – подумалось ему в то время, как они вдвоем сходили с лестницы, – и эта мысль слегка повеяла на него неприятным холодом.

«Пронеси, Господи, счастливо!» – возвел он глаза свои к небу с тем религиозно-суеверным и сильным чувством, которого решительно не замечал в себе и даже не подозревал для себя его возможности до этой минуты.

«Ну да, впрочем, теперь хоть бы сто Людмил попалось, но им у меня, пока жив, не вырвать уже эту пачку!» – решительно подумал он, подсадив в карету Ольгу Романовну и спешно захлопнув за собою дверцу.

* * *

Приехав к себе домой, Вельтищев, пока его гостья ахала и восхищалась, рассматривая картины, мраморы и всю изящную обстановку его квартиры, поспешил первым делом захлопнуть под замок в несгораемую кассу свои драгоценные пачки.

– Так-то вернее, – заметил он обернувшейся на него балерине, опуская в карман ключ от кассы. – Нехорошо оставлять на виду такие деньги: невольный соблазн для прислуги.

Балерина вполне согласилась с этим практичным замечанием.

– Ну а теперь едем обедать! – торопливо предложил он. – Нечего по пустякам-то терять золотое время!

И они поехали к Борелю.

Он заказал самый тонкий и дорогой обед с самыми тонкими винами. Немудрено: он праздновал, он торжествовал, он был рад и счастлив так, как никогда еще в своей жизни; этот редко счастливый день был истинным праздником его души – праздником возврата «своих» денег и освобождения от рабства.

Он предварительно нарочно распорядился, чтобы прислуга как можно более длила обед, а после обеда нарочно старался развлекать Ольгу Романовну веселою и забавною болтовнею, лишь бы только как-нибудь оттянуть время.

Наконец часы пробили половину десятого.

– Знаете что, мой ангел! – сказал он ей. – Я сегодня так счастлив и вами, и моим днем, и моей любовью, и нашим обедом, и всем на свете и так весело настроен, что решительно не в состоянии заняться каким бы то ни было серьезным делом; да к тому же и поздно… Уж я лучше завтра сведу мои счеты и сам доставлю к вам деньги, а сегодня давайте пить, и петь, и дурачиться!.. Поедемте-ка прямо к вам блаженствовать за чаем!.. Ну стоит ли и в самом деле, из-за этих скучных расчетов, отдалять на несколько часов нашу радость, портить первый день нашего счастия?! Едем, дорогая моя!.. Едем!

«Ах, как он любит меня!.. Ах, какой прелестный!» – думала старая грешница, восторженно и нежно глядя на Вельтищева.

* * *

Она устроила в своей комнате «томный полусвет», который проливал подвешенный к потолку матовый фонарик, и сделала это не без умысла: она знала, что «томный полусвет», скрывая очень успешно морщины и другие прорехи ее возраста, вообще помогает женщине казаться более интересной.

В настоящий вечер «томный полусвет» освещал небезынтересную картинку.

Вельтищев сидел за старым роялем, на котором еще училась некогда играть маленькая Милочка, и аккомпанировал себе одну из бойких и шикарных шансонеток. Ольга Романовна, успевшая снова переодеться в свою распашную блузу, под влиянием недавно выпитого шампанского, стояла подле Платона и, без слов вторя его голосу, производила руками и плечами те известные телодвижения, которые так нравятся в канканерках посетителям Буффа и Берга.

Оба они пели так весело, так беспечно, увлекаясь звуками игривой шансонетки; рояль так громко звучал под беглыми пальцами Вельтищева; канканерские движения экс-балерины были так пикантно выразительны, – и вдруг… нежданно-негаданно в дверях появилась Людмила Коробова.

И нужно же ей было появиться именно в эту минуту!

Наши певцы так увлеклись своим делом, что не слыхали звонка, который для них, кроме собственных голосов, был еще заглушен и громкими звуками разбитого рояля.

Людмила стояла в дверях, вся бледная, с нахмуренными бровями и с выражением в лице строго-холодного удивления.

Но Ольга Романовна, стоявшая к дверям спиною, в первые мгновенья решительно не замечала безмолвного появления дочери и экспрессивно продолжала свои игривые движения, нагибаясь к Вельтищеву чересчур уже интимным образом.

– Прекрасное занятие! – раздался вдруг за нею звучный голос Людмилы.

Ольга Романовна обернулась и, пораженная до последней возможности, словно бы застыла на несколько мгновений в немом изумлении и испуге.

Вельтищев тоже оборвал на полуноте свою шансонетку, вскочил с места и остался не в лучшем положении.

Оба были поражены и сконфужены донельзя.

Людмила, оставив свою позицию в дверях, вошла в комнату.

– Ах, Милочка… это ты? – растерянным голосом заговорила первая Ольга Романовна.

– Да, это я, и кажется, не совсем-то кстати.

– Отчего же… я… я всегда тебе рада!

И матушка сделала движение к дочке, чтобы поцеловаться.

– Что это? Никак, вы пили?.. От вас вином пахнет! – с презрительным отвращением сказала Людмила, отстраняя от себя мать.

– А если бы и так, тебе-то что?! Не в гувернантки, кажись, надо мною приставлена, – задорно возразила матушка, которую задело за живое это замечание.

– Платон Васильевич, потрудитесь объяснить, что все это значит? – холодно и твердо обратилась Людмила к Вельтищеву.

– Я не понимаю вашего вопроса, – уклончиво ответил он, успев уже овладеть собою.

– Я вас прошу объяснить мне, что это такое у вас тут происходит?.. Поведение ваше и моей матушки относительно меня мне кажется несколько странным.

– Я полагаю, что ни я, ни Ольга Романовна не обязаны никому давать отчет в нашем поведении, и если самые простые и невинные вещи могут казаться вам странными, то тем хуже для вас.

Вельтищев сказал это не без достоинства; оправясь от первого смущения, он быстро сообразил, что так как деньги теперь уже у него, то он может держать себя с Людмилой вполне независимо, и даже сразу дал ей почувствовать это.

Людмила после его слов взглянула на него с нескрываемым удивлением.

– Отчего вы не изволили пожаловать ко мне, когда я утром сегодня нарочно писала вам? – спросила она.

– Оттого, что прежде всего я сам господин своего времени и не думаю, чтобы был обязан, ради всякой вашей прихоти, лететь к вам по первому зову.

– С давних ли это пор, Платон Васильевич? – язвительно и злобно спросила Людмила.

– С той самой минуты, как стал сознавать себя свободным человеком, – проговорил он, взявшись за шапку. – До свидания, Ольга Романовна!

И запросто, дружески пожав руку матушки, он с сухим, иронически-вежливым поклоном издали обратился к дочке:

– Честь имею кланяться, сударыня.

И затем удалился совершенно просто, спокойно и с подобающим достоинством.

«Свободен!.. Свободен!» – радостно повторял себе Вельтищев, шибко мчась домой по петербургским улицам. Полуосвещенные каменные громады, вывески, яркие окна, встречные извозчики и пешеходы – все это казалось ему таким праздничным, таким нарядным, светлым и веселым; каждый газовый фонарь, казалось, приветливо мигал ему навстречу, как будто все это тоже разделяло его собственную радость и безмолвно говорило ему, приветствуя, то же самое заветное слово «свободен!».