Вельтищев почти ежедневно продолжал бывать у старой балерины, но, ведя очень ловко «интересную игру», не мог, однако ж, отважиться на последнее и самое решительное признание. Тщетно он старался уверить себя, что она вовсе еще не старуха, что еще есть в ней некоторая свежесть и даже остатки красоты и миловидности и что, наконец, должно же когда-нибудь ему решиться «ради дела, ради спасения себя, своей чести и свободы». «Нет! Не могу!.. Надо как-нибудь иначе ухитриться!» – говорил он себе, а время между тем уходило.

Влюбленная балерина в свою очередь ежедневно ждала от него положительного признания и затем решительного приступа, чтобы немедленно сдаться ему на капитуляцию; но, видя медлительность противника, крепость эта сама решилась наконец облегчить ему доступы.

– Платон Васильевич! – приступила она к нему однажды в то время, как он наслаждался ее «ко-офэ». – Скажите мне откровенно, неужели вам это доставляет такое наслаждение мучить и терзать женщин, этих несчастных и слабых созданий?

– Кого же я терзаю? – усмехнулся Вельтищев.

– Наш бедный пол.

– А именно?

– Наш пол, говорю вам!.. Вы просто демон! – со страстным придыханием голоса выпалила она, подавшись к нему плечами и грудью.

– Не замечал за собою таких художеств! – будто бы не догадываясь, отрицательно качнул он головою. – Притом же я относительно женщин очень робок и застенчив.

– Вы?! Ха, ха, ха, ха! – рассмеялась она своим горловым театрально-александринским смехом. – Стало быть, вы любите, чтобы женщина сама делала вам первое признание?

– То есть в чем это?

– О боже мой! В любви, разумеется!

– Н-да, с одной стороны, полагаю, это приятнее.

– О! Так вот вы какой мужчина!.. Значит, я правильно понимаю вас… Это более льстит вашему самолюбию… Но вы разве не понимаете, как трудно иногда бывает бедной женщине сделать первой подобное признание?

– В таком случае пусть она его не делает.

– Но если вы невольно вызываете ее на это?

– В таком случае пусть признается.

– Нет, вы гадкий, противный, и больше ничего! – слегка хлопнула она его по руке шелковой кистью своей накидки.

– Но что бы вы сказали, – продолжала она после некоторых нерешительных колебаний, – и что бы вы сделали, если бы женщина… положим, такая, как я, открыла вам свое сердце?

– Я?.. Я бы спросил, чему я обязан такою откровенностью?

– И если бы вам ответили, что вы обязаны этим ее любви к вам?

– В таком случае я поблагодарил бы за честь и… вероятно, постарался бы при случае воспользоваться этою любовью.

Экс-балерина просияла радостно и самодовольно.

– Ну так знайте же… – начала было она в сильном волнении, вся вспыхнув и подаваясь к нему; но он, словно бы не замечая этого, неожиданно и как бы продолжая досказывать свою мысль, перебил ее признание.

– Кроме того, вы знаете, что любовь всегда требует жертв и доказательств, – сказал он, лукаво улыбаясь.

– Да на какие же жертвы не способна любящая женщина, если она жертвует даже своею честью, своим положением?!

– Жертвы бывают разные… а я от любящей женщины, может быть, могу потребовать безусловных жертв, безусловной веры в меня, в мою любовь, в мое слово, в мое желание, в мою прихоть, наконец, и кроме того – полного и безусловного подчинения моей воле.

– Любящая женщина не рассуждает и на все готова! – томно вздохнув и закатив глазки, мотнула головой балерина.

– В таком случае подобная женщина достойна полной любви и безграничного уважения.

– Ну так знайте же, что я одна из подобных женщин! – выстрелила залпом Ольга Романовна.

«Боже мой!.. Да минует чаша сия! – с внутренним комическим ужасом подумал Вельтищев. – Вот когда наступает она, роковая-то минута! Ну, Платон Васильевич, выдерживай роль! Крепись!.. Игра „на пан или пропал“ идет!.. Устраивай себе радостно-изумленную физиономию!»

– Да! Я эта женщина! – закусив удила, с торжествующим и страстным пафосом продолжала балерина, выпрямившись во весь рост перед Вельтищевым. – Может быть, это и смешно с моей стороны, но… вы хотели от меня этого признания – ну вот и дождались!.. Я уже было думала о себе, что моя пора минула, что я вся живу в моей дочери, и только, – вы меня уверили в противном, вы подстрекали меня, вы кокетничали со мною, вы раздражали мое женское чувство, вы сделали все, чтобы заставить меня безумно влюбиться в вас… Вы достигли всего, чего хотели!.. Да! Я – старуха – безумно влюблена в вас!.. Вы хотели этого!.. Делайте же теперь со мною все, что ни вздумается!.. Приказывайте, повелевайте, распоряжайтесь мною – я вся ваша! Я ваша раба, и… я на все готова!

Глядя и слушая, Вельтищев даже испугался внутренно. Его не на шутку поразил огонь той искренней и пылкой, хотя, быть может, и не совсем-то целомудренной страсти, который рвался в словах, в звуке голоса и кипел в глазах, в лице, в жесте, во всей фигуре этой женщины. В ней даже не осталось теперь ничего комического. Напротив, при мысли о ее возрасте она казалась ему ужасной.

Но ужас и колебание его были непродолжительны.

«Теперь или никогда уже больше!» – сказал он внутренно самому себе, вспомнив о своих деньгах и рабстве, – и эта последняя мысль пересилила все остальное.