Прошло несколько более двух недель с того дня, как Вельтищев подарил браслет Ольге Романовне. Времени, по-видимому, утекло немного, но много было сделано в этот недолгий срок. Впрочем, то, что было сделано, осталось заметно только одному человеку, который и оценил по достоинству все содеянное в этот недолгий период.

Фон Шнитцли на другой же день после того, как был у него Вельтищев, поехал к Людмиле Сергеевне и самонадеянно уверил ее, что, по его убеждению, бракоразводное дело должно состояться несомненно и притом быстро и вполне благоприятно для его «прелестной клиентки».

Увы! Это посещение происходило еще до свидания Гамбетты с Коробовым.

Тем не менее Людмила была успокоена и беспечно ожидала самого благополучного результата.

Платон Васильевич, которому удалось почти нежданно и негаданно открыть в Ольге Романовне самую слабую струну, решил себе, что ему следует разыгрывать на этой струне всевозможные аморозные вариации с тою целью, чтобы в конце концов добиться возврата «своих» бумаг и денег.

Ольга Романовна, которую после визита Вельтищева мы оставили погруженною в сладкие и легкие мечты, проснулась на другой день в таком же приятном настроении духа. Она более обыкновенного просидела перед туалетным зеркалом, обдумала свою прическу, в которой немалую роль играл новый шиньон, употребила все наличные косметики для придания себе большей красоты и свежести и в заключение серьезно призадумалась над нарядом – что предпочесть: шелковое ли платье или батистовую распашную блузу? После некоторого колебания вопрос был решен безусловно в пользу блузы, так как, во-первых, блуза представляла собою костюм вполне домашний и, во-вторых, с помощью широких рукавов позволяла заманчиво обнажать руки, которые, по мнению Ольги Романовны, сделали вчера столь сильное впечатление на Платона Васильевича.

Устроив свой туалет, старая балерина по-вчерашнему поместилась в «изящной» позе против зеркала, взяла в руки какую-то книжку и, любуясь собою, принялась ожидать Вельтищева.

Но – увы! – ожидание ее было напрасно: Вельтищев на этот раз не приехал. Он понимал, что нельзя начать игру свою сразу решительным приступом – а то, пожалуй, наведешь и на разные сомнения, – и потому на первые поры предпочел некоторую выдержку.

Ольга Романовна прождала его до полуночи и, наконец убедясь, что сегодня уж он не приедет, со вздохом и досадой скинула свой наряд. Но тщетное ожидание отнюдь не разочаровало ее. Всю ночь ей грезился Вельтищев в самых романтических положениях, так что на следующее утро она еще с большею тщательностью занялась своим шиньоном и косметиками. Блуза осталась та же, равно как и поза против зеркала.

«Неужели не будет и сегодня? – с тревожным сомнением задавала себе вопрос Ольга Романовна. – Неужели все это было так, один мимолетный миг?.. О мужчины, мужчины!»

И за этим мысленным восклицанием последовал сентиментально-грустный вздох.

Она беспрестанно подбегала к окну – высматривая, не подъехали ль сани Вельтищева? Каждый шорох в прихожей и стук отворяемой двери заставлял ее вспыхивать и волноваться. Она с лихорадочным нетерпением ожидала звонка – и наконец этот желанный звонок раздался.

Ольга Романовна, выходившая в это самое время в кухню – распорядиться чем-то по хозяйству, опрометью кинулась в свою комнату, боясь, что не успеет занять «изящную» позу. И точно, едва-едва успела она расправить складки своей блузы и схватиться за книгу, которую второпях, не замечая сама, уставила перед носом, как говорится, вверх ногами, – как уже вошел Вельтищев.

Ольга Романовна слегка ахнула, придав этому восклицанию тон самого неожиданного и приятного изумления. Восклицание, конечно, сопровождалось улыбкой, которая должна была, по мнению экс-балерины, быть очаровательной. Рука, протянутая гостю, как бы невзначай высунулась из-под широкого рукава свыше обыкновенного принятой меры – и Вельтищев не замедлил воспользоваться этою нечаянностью.

– Ах, как вы, однако, любите целовать женские руки, – целомудренно и скромно надвигая рукав, заметила балерина.

– Не все, но только красивые, – добавил он к ее замечанию.

– Ха, ха, ха, – засмеялась она тем горловым, деланым смехом, каким обыкновенно смеются на сцене александринские актрисы старой школы, когда изображают кокетливых и элегантных дам хорошего тона. – А вы видите, я неразлучна с вашим браслетом, – заявила она вслед за этим смехом, показывая ему другую руку.

Вельтищев изъявил видимое намерение повторить тот же маневр.

– Ну полноте шалить!.. Ведите себя скромно, садитесь вот здесь, подле меня, в это кресло, будьте умником и не забывайте, что я ваша теща. Хотите ко-офэ? – предложила она, как-то особенно, «по-александрински», протягивая и выговаривая последнее слово.

Вельтищев внутренно поморщился, но согласился.

У Ольги Романовны все уже было готово: и сервиз, и спиртный кофейник, и сливки, и сухарики; она уже заранее рассчитала и приготовилась поить кофе своего гостя, и поить не просто, а так, как бывает в романах, где описываются «дамы хорошего тона». Ольга Романовна рассудила, что если дама хорошего тона хочет выказать своему гостю отличительное внимание, то должна поить его «ко-офэ» не иначе как в своем «будуаре», и притом «козируя», должна сама приготовить «ко-офэ» на спирту и налить его непременно в маленькую чашечку – «потому это, мой друг, у порядочных дам всегда так принято», а Ольга Романовна теперь прежде всего желала казаться перед Вельтищевым «элегантною и порядочною дамой, хотя она и театральная».

Она изящно плавным движением руки с натянутой небрежностью дотронулась с кушетки до бронзового колокольчика, стоявшего подле нее на маленьком столике, и позвонила, но прислужница ее, не привыкшая к такому зову, не сообразила, в простоте души, что сей звон означает, и со всех ног кинулась в прихожую отворять двери, думая, что это кто-нибудь «звонится». Ольга Романовна осталась очень недовольна и даже сконфужена таким «пассажем», тем более что ей пришлось оставить свою изящную позу и самой отправиться на кухню, чтобы распорядиться всем окончательно. Но все эти маленькие неприятности уладились благополучно; кофе, приготовлявшийся и наливавшийся с самыми «изящными и грациозными» приемами рук и вообще всех телодвижений, удался на славу: Вельтищев пил и расхваливал, но Ольга Романовна и сама чувствовала, что «ко-офэ» ее действительно превосходен.

– Ну, как дела? – спросила она между прочим Платона.

– Ах, Бога ради! – поморщился тот, схватившись за голову. – Забудемте на время про эти несносные дела! Я к вам приехал просто поболтать, забыться, рассеяться… Да и какие тут дела, когда такая женщина сама приготовляет вам такой кофе!.. Тут все дела вылетят из головы!.. Давайте лучше болтать о чем-нибудь более веселом!.. Дела же, как кажется, идут у меня пока прекрасно – и потому говорить о них нечего!

И они перевели разговор на темы более легкого свойства, которые оказались вполне подходящими. Ольга Романовна еще смолоду была великая охотница и мастерица вести с мужчинами пикантные и скабрезные разговоры, поэтому и теперь она с приятностью вспомнила свое былое искусство, призвав его к себе на помощь для развлечения Вельтищева. Болтая, она то и дело шаловливо выставляла на вид свою ногу, обутую в тонкий ажурный шелковый чулок и в красивую туфлю, словно бы нарочно с тем намерением, чтобы «он» обратил наконец на эту «ножку» свое благосклонное внимание. И «он» не замедлил в подходящую минуту удовлетворить затаенное желание старой грешницы.

– Снимите вашу туфлю! – неожиданно предложил Вельтищев.

– Зачем? – словно бы не понимая, вскинула она на него свои взоры.

– Я хочу полюбоваться на форму вашей ноги… Я уверен, что у вас – артистически созданная нога.

Она скромно и торопливо убрала ее под юбки.

– К чему же? – с шутливым укором заметил Платон Вельтищев.

– Так… так должно… у меня нога вовсе не красива.

– Если вы станете ее прятать, то поневоле заставите думать, будто это и в самом деле правда.

– Ах, какой вы плут! – томно прищурясь на него, покачала она головой. – Теперь я понимаю, каким способом вы заставляете покоряться вашим капризам слабых женщин!

– Моим капризам?.. Вовсе нет!.. Я только хотел полюбоваться на изящную ногу совершенно так же, как стал бы любоваться на ногу какой-нибудь античной статуи – не более!.. Но вы ее прячете, вы боитесь показать, стало быть, она у вас вовсе не так хороша, как я думал.

– Так смотрите же! – воскликнула она с капризно-своенравной наивностью девочки и, быстро сбросив туфлю, выставила ему напоказ свою ногу.

Вельтищев, для того чтобы с большим удобством любоваться этим «артистическим произведением природы», взял и поставил ее носок на свое колено.

– О, какой вы плут!.. Нет, но вы совсем… то есть совсем плут!.. Большой плут!.. – слабо сопротивляясь, причитала Ольга Романовна наивно-томным и ослабевающим голосом.

* * *

Экс-балерина после второго визита Вельтищева ясно убедилась, что у нее начинается интересная «игра в чувство», или иначе, что, «кажись, Бог счастье посылает». Поэтому она убедительно и дружески-нежно просила навещать ее почаще, по возможности каждый день – и утром, и вечером, когда угодно, потому что ей так приятно, так весело и прочее и прочее. Платон вторично подтвердил свое обещание и действительно почти каждый день стал навещать Ольгу Романовну.

Она поила его своим «ко-офэ», а он усердно поддерживал «интересную игру», которая – по пословице «чем дальше в лес, тем больше дров» – с каждым разом обогащала его какими-нибудь новыми шансами и сулила полную победу в самом недалеком будущем.

Вскоре к дорогому браслету у Ольги Романовны присоединились столь же дорогие брошь и серьги, которыми она осталась «очарована». Вельтищев нашел, что эти вещи были бы очень эффектны при черном бархатном платье; Ольга Романовна согласилась с этим мнением – и не далее как на другой же день француз-комми привез ей на полное платье самого дорогого лионского бархату.

К концу второй недели, прельщенная ухаживаниями и подарками, она убедилась, что могущество ее как женщины далеко еще не кончено, и незаметно влюбилась по уши в Платона Васильевича, – влюбилась со всем безобразием, на которое только может быть способна старая грешница, давно забытая всеми, но которой вдруг мелькнул светлый луч надежды, напомнившей ей былое могущество.

До этого времени она уже было постепенно приучила себя к мысли, что поприще ее кончено, что она становится старухой, хотя и держала при себе бессапожного старого поклонника, позволяя ему иногда навещать себя, но это было уже более в силу старой привычки и притом сопровождалось убеждением, что поклонник держится при ней только благодаря своему бессапожию – «а сама-то я все-таки старуха!..». Это было тайное, но жестокое, беспощадное сознание, с которым долго не могла примириться Ольга Романовна. И вдруг судьба посылает ей блестящего, богатого Вельтищева, который хоть и шутит, но, кажись, видимо увлекается ею. Старая грешница воспрянула духом. «Значит, не все еще для меня кончено! Значит, я в себе ошиблась! – подсказало ей гордо-самолюбивое чувство. – Я могу еще потягаться… даже с моею дочерью!»

Упоенное самолюбие ее отнюдь не допускало ни малейшего сомнения в том, что нет ли, мол, здесь со стороны Вельтищева какой-нибудь фальши, какой-нибудь особой, своекорыстной цели? Она была убеждена, что она – и только она одна – она сама во всех ее прелестях составляет цель и предмет искательств Платона. «О, я буду еще счастлива! Я люблю, я любима!» – говорила себе Ольга Романовна. Иногда внутренний голос подсказывал ей, что эта любовь, вероятно, будет уже последнею в ее жизни; но старая грешница не смущалась.

закатывая глазки и дергая вверх носом, выразительно напевала она себе в ответ на подсказыванье внутреннего голоса.

Она редко стала бывать у дочери и каждый раз сама напоминала Платону, чтобы тот как-нибудь не проговорился перед Людмилой об их интимных свиданиях. Особенно же когда приказчик из французского магазина доставил ей лионский бархат, то она, горячо благодаря Платона, умоляла его не говорить про этот подарок ее дочери.

– Уж я лучше сама ей скажу как-нибудь потом… скажу, что задешево купила по случаю!

Впрочем, он и сам стал бывать у Людмилы весьма редко, являясь каждый раз не иначе как по ее предварительному вызову, и строго продолжал выдерживать с нею сухо-покорную и холодную роль безусловного раба. В глубине души Людмиле было очень досадно такое поведение ее друга, но она решилась предоставить его времени, надеясь, что время его переработает и помирит с нею: она сильно рассчитывала на свое женское обаяние, на могущество своего красивого тела и была спокойна.

Вельтищев скрыл от нее полную неудачу переговоров Шнитцли с ее мужем, но зато откровенно и притом весьма печальным тоном рассказал об этой неудаче Ольге Романовне.

– Вы, как кажется, очень сожалеете об этом? – заметила она с плохо скрытым чувством ревности к своей сопернице.

– Конечно! – подтвердил Вельтищев. – Я так надеялся, так был уверен… тем более рассчитывая, что мой брак с Людмилой еще теснее свяжет мою дружбу с вами.

– А мой добрый совет – не торопиться с этим разводом! – подумав с минуту, высказалась матушка.

Платон поднял на нее несколько удивленный и вопросительный взгляд.

– Да право, так! – искренно убедительным тоном продолжала Ольга Романовна. – И куда, и зачем вам спешить? Связать себя браком всегда еще успеете! Во-первых, сами вы говорите, что разводное дело потребует очень больших расходов; да и в самом деле, шутка ли сказать – пятьдесят тысяч! Но положим, что это для вас не главное, а сила-то вот в чем, друг мой: любит ли она вас как следует?

Вельтищев пожал плечами с таким видом, который ясно говорил – «не знаю».

– Ну вот то-то же и есть! – продолжала матушка. – По-моему, если женщина любит, так для нее это должно быть все равно, в браке ли она или без брака. Что вы там мне ни говорите, а уж я настолько хорошо знаю мою Милочку, что почти уверена, что это она первая вас подстроила жениться на ней. Ну, признайтесь, не так разве?

– Может быть, – улыбнулся Вельтищев.

– А!.. Вот видите ли!.. Я в этом была уверена!.. А уж если женщина хочет покрутить за себя мужчину, значит у нее есть на него свои какие-нибудь корыстные расчеты, значит она любит не его, а самое себя прежде всего! Для себя, значит, строит!.. Нет, если бы я была на ее месте, – вздохнула Ольга Романовна с благородным видом, – я бы никогда не потребовала, чтобы вы на мне женились! Я и без брака сумела бы доставить вам счастие!

– Да ведь вы не она, Ольга Романовна! – поддакнул ей Вельтищев.

– Вот потому-то я и говорю! – подхватила матушка. – Потому и говорю вам, что мне больно все это! За вас, мой друг, больно! Конечно, как мать, я люблю мою Милочку и желаю ей всякого счастия; но я справедливая мать и не ослепляю себя в моем чувстве к ней. И, как мать-то, я вам и говорю: повремените! Еще успеете!.. Будь это не вы, а кто другой – да я бы слова не сказала! Но, зная, какой чудный, какой благородный человек вы – я, может и против материнского чувства, считаю за святое дело предупредить вас: будьте осторожней. Вы еще не знаете вполне хорошо ее характера, а я уж, слава тебе Господи, вдоволь изучила его!.. Это ужасный характер!.. Уж-жасный!! Что я слез от нее пролила! Сколько огорчений видела!.. Вы думаете, она как следует вышла замуж за Коробова?

– А то как же? – насторожил уши Вельтищев.

– И не воображала!.. Было у нее и до Коробова!.. Я, по материнской слепоте своей, сначала ей верила, но потом горько разочаровалась!.. Она ужасная обманщица, ужасно фальшивая! Обманывала мать, обманывала приятеля, обманывала мужа и – почем знает! – может, и вас будет обманывать!.. Это уж такая натура лживая и скрытная!.. О, я хорошо ее знаю!

– Она, напротив, всегда казалась мне такою холодною, такою бесстрастною, – слегка вступился Платон Васильевич.

– Она-то? Рыба!.. Камень!.. Лед! – горячо подтвердила матушка. – Да вот на этот-то лед и манятся мужчины! Эта женщина сроду никого не любила и любить не способна! Для нее одно только: деньги, деньги и деньги! Интерес да тщеславие!.. Из-за тщеславия да из-за денег она на все пойдет! Вот она какая!.. Я – грешный человек – мне всегда была нужна любовь, дружба, сочувствие, ей же, хоть и родная дочь моя, а ничего этого не надо! Она, я вам скажу, вот какая женщина: это – блудливая кошка. Ее и кормят, и поят, и холят вдоволь, а она все-таки пойдет да и лизнет исподтишка сливок! И совсем ей этих сливок ни к чему не нужно, а она все-таки вот выпьет их, да еще и горшок разобьет – из любопытства просто, из одного похотенья такого – сделать нехорошее, без всякой надобности!.. А ведь посмотреть-то с виду – ну просто ангел небесный! Ангел чистоты и невинности!.. Ох уж эти мне ангелы! Они и всегда такие-то бывают!.. И не верьте вы той женщине, которая ангелом выглядит!

Вельтищев слушал эту своеобразную характеристику и не мог не сознаться в душе, что, несмотря на грубую форму, в ней заключается много горькой и тонко-психической истины.

– И разве она понимает вас?! – продолжала матушка в более спокойном и минорном тоне. – Разве она способна оценить вас, как оценила бы другая любящая женщина?.. Ей нужно ваше положение в свете, ваше имя, деньги, блеск – вот что ей нужно, а вовсе не сердце ваше!.. Мне, может быть, как матери, и не следовало бы высказывать это, но я беспристрастна, я не могу скрыть истины. Милочка не стоит вашей любви, Платон Васильевич! И потому не торопитесь вы с этим разводом!

Оба молча и грустно вздохнули, и оба горячо пожали друг другу руки.

* * *

Оставшись одна, Ольга Романовна вдумалась в свой последний разговор и задала себе вопрос: хорошо ль это она делает, что расстраивает счастье дочери? Но, припоминая минуту, она не могла не сознаться, что все эти признания вылились почти помимо собственной ее воли из ее влюбленного и ревнующего сердца. Она, как лошадь, непривычная к шпорам, почувствовала прикосновение к бокам своим их острой и щекочущей стали, закусила удила и понесла – понесла через камни, плетни и кустарник – и чувствует уже сама, что несет, несет без удержу, что, может быть, грохнется с разбегу в пропасть, – но нет сил остановиться…

Она безотчетно поддалась эгоистической силе своего собственного чувства к Вельтищеву. Старухи всегда более всего на свете дорожат своею последнею любовью, потому именно, что для них это уже последняя. Она ревновала свою дочь к Платону и жестоко завидовала ей во всем – и в ее любви, и в ее положении, и в ее средствах, и в ее красоте и молодости. Никогда не любивши бескорыстно и горячо свою дочь, она теперь иными минутами стала чувствовать к ней какую-то злобу и ненависть. Поэтому хотя укоряющий вопрос и мелькнул на мгновение в ее сознании, но он тотчас же улетучился, не оставив ни малейшего следа в ее совести.

– Я сама люблю его! – созналась она себе в заключение. – Я сама хочу еще быть счастлива!