Валерьян Коробов запил. Такой грех случился с ним еще в первый раз от роду. С той самой минуты, как он почувствовал в своей жене не человека, а холодную жабу в прелестном женском образе, им обуяло чувство горького, отчаянного разочарования. До этой минуты он был способен все простить, и если не забыть, то никогда ни словом, ни намеком не напоминать ей о связи с Вельтищевым; он еще мечтал о возможности возврата к прежнему, о спокойствии тихого семейного очага, думал, что Людмила опомнится, угомонится, что на нее подействует слово убеждения и мольбы, запечатленное столь горячим чувством самоотверженной и прощающей любви; он склонен был обвинять даже самого себя в том, что из-за своей работы мало думал иногда о жене, в том, что развивал иногда ей теорию свободного чувства и тем как бы сам наталкивал ее поступить в силу этой теории; но после своего последнего свидания с этой женщиной он убедился, что теория тут ровно ни при чем, что тут нет ни малейшего чувства, что побуждающими двигателями у Людмилы остаются одни лишь инстинкты, так сказать, прирожденной содержанки, одна лишь алчность к роскоши и богатству, откуда бы оно ни шло и какими путями ни досталось бы. Теперь он понял, что судьба его связана не с женщиной, не с человеком, а с какой-то холодной жабой, которой ему нечего ни прощать, ни забывать, равно как и нечего рассчитывать на возможность возвратить или установить какие-нибудь сносные человеческие отношения с нею. Глубокая горечь и глубокое презрение – вот что унес в душе Коробов, выйдя в последний раз от Людмилы; но с этими двумя чувствами он все-таки сознавал, что в его душе нет еще настоящего и полного разрыва с этой женщиной, что она все-таки привязывает к себе некоторые тонкие, но сильные, нервущиеся нити его души и что ослабить или разорвать эти нити остается вне его силы и воли – по крайней мере, в данное время. Он испытывал к ней то же самое чувство, что и Платон Вельтищев. И тот и другой любили ее силой той животной страсти, которая не поддается ни анализу, ни требованиям рассудка. Рассудок говорит: разорви, кончи все с этой жабой; мир не оскудел еще женщинами, ты можешь встретиться с другой, которая тебя полюбит по-человечески, скрасит твою неприглядную жизнь, даст тебе покой и долю возможного счастия; а какая-то темная сила души или, вернее, крови и привычки отвечает на это: нет для меня иных женщин, кроме этой! Пусть она мерзка по качествам своей души, пусть в ней нет ничего человеческого, но меня неодолимо тянет к ней какой-то непонятный мне самому магнит; никто, кроме нее, не умеет и не может с такой силой будить во мне инстинкты жгучей страсти, которая становится тем горячее, тем капризнее, тем настойчивее, чем более растет бесстрастность и холод этой женщины! Быть может, этот-то самый холод сердца, заключенный в оболочку столь изящного, столь прелестного тела, и делает эту женщину обаятельной до такой степени, что нет сил оторваться от нее, несмотря на все ее нравственное безобразие! Как бы то ни было и что там ни говори, но я помимо рассудка хочу – и не в силах не хотеть – обладать как женщиной этой ледяной глыбой!

И надо сознаться, что прелестные жабы вроде Людмилы Коробовой всегда бывают в высшей степени наделены подобными магнитными свойствами. Их презирают, но их хотят – хотят всесильно и почти безотчетно.

Томимый своими тягостными чувствами, Валерьян Коробов бесцельно шел из улицы в улицу, с трудом волоча ноги. Он не видел себе никакого исхода, не знал, что ему делать, что предпринять, на что решиться. Презрение, погибшая, но неподавленная любовь, желчь и чувство безнадежности разом вставали теперь в его изнемогшей душе. Надо было чем-нибудь притупить их, хотя бы на время. Внутри у него ныло; голова и грудь горели, во рту ощущалась сухость и вкус какой-то вяжущей горечи. Несмотря на то что на дворе стоял зимний холод, ему было душно и казалось, что не хватает воздуха для дыхания; ему было тяжко, и тяжко до такой степени, что казалось, будто даже это легкое летнее пальто, вся эта скудная одежда невыносимо тяготит его плечи, и спину, и все его тело. Он распахнулся и бесцельно остановился на углу какого-то перекрестка. На противоположной стороне улицы мигал малиновый фонарь и освещал вывеску с виноградной кистью и с надписью: «Виноторговля».

Коробов почти машинально спустился в подвальный этаж, где помещался этот погреб, и спросил, чтобы ему дали бутылку чего-нибудь покрепче. Приказчик отвел его в какую-то узкую, тесную конурку и откупорил перед ним коньяк русской фабрикации. Коробов с жадностью сильной жажды залпом осушил стакан, не почувствовав даже жгучей крепости этого напитка.

Это был первый его дебют на поприще облегчения человеческих горестей. С шибко отуманенной головой, он кое-как успел добраться до своей квартиры и как убитый повалился на свою постель, без мысли, без чувства, без боли и горя. Коньяк на первый раз сделал свое дело.

С тех пор подобные приемы возобновлялись каждый день – и Коробов быстро стал втягиваться в состояние пьяницы.

* * *

Однажды Коробов, возвратясь домой, нашел у себя на столе клочок бумажки, указанный ему кухаркой, где было написано карандашом следующее:

«Был Антизитров по весьма важному делу и очень сожалел, что не застал дома. Буду завтра утром в девять часов и покорнейше прошу либо подождать меня, либо назначить время для свидания».

«Что за Антизитров?» – изумился Коробов. Никакого Антизитрова он не знал и даже не слыхал никогда подобной фамилии. Тем не менее тон записки был настолько положителен, что он решился подождать прихода этого г-на Антизитрова.

Тот аккуратно явился в назначенное время.

Это был человек лет тридцати с небольшим, высокого роста и атлетического сложения. Одет несколько аляповато: в бархатном пиджаке, в пестром жилете и в полосатых брюках. Густые, длинные черные волосы были закинуты назад и открывали узкий и низенький лоб; узкие черные глаза глядели неспокойно, остро и лукаво из-под сросшихся густых и несколько нависших бровей; прекрасная окладистая борода спускалась почти до половины груди. Под мышкой у него был деловой портфель. Походка и манера держать себя обличали несколько нахальную самоуверенность, а общее впечатление было таково, что мы не ошибемся, назвав этого человека неприятно красивым мужчиной.

– Вы господин Коробов? – прямо начал вошедший хриплым басом.

– К вашим услугам.

– В таком случае позвольте рекомендоваться: Антизитров… Аристарх Кононов Антизитров – приватный помощник адвоката.

И он сам подал Коробову руку, не выжидая, пока тот протянет свою как хозяин.

– Вы ведь сотрудник Цемша? – продолжал Антизитров.

– Да, я работаю в его газете.

– Я сам тоже иногда пописывал там кое-какие заметочки, но перестал, потому что я уважаю направление более радикальное.

Затем г-н Антизитров сел без приглашения и закурил хозяйскую папироску.

– Вы ведь женаты, – продолжал он, устремляя на Валерьяна свои неприятные острые глазки, – и притом, кажется, несчастливо женаты?

Коробов поморщился с явным неудовольствием.

– Оно и поделом, не потворствуйте общественным предрассудкам. Впрочем, это не мое дело! – махнул гость рукой. – А вы вот что, вы знаете барона фон Шнитцли, адвоката? Он тоже ведь сотрудничает у Цемша, – значит, вместе с вами.

– Знать – не то что знаю, а так… видывал, встречался в редакции, – сообщил Коробов.

– Это мой патрон, – заметил Антизитров с такою улыбкой, которая могла быть названа и насмешливой, и ничего не значащей. – Ведь он у вас там один из самых «уважаемых» сотрудников и Цемш за ним очень ухаживает?

– Кажется, – кивнул Коробов.

– Да уж не кажется, а так, коли я говорю. Вы ведь и сами, поди-ка, очень его уважаете?

– Да, он пишет весьма дельные статьи.

– Ну конечно, дельные! Вам с ним и карты в руки!

– Однако… позвольте узнать, – нахмурился Коробов, – чему, собственно, обязан я вашим посещением и ради чего я должен выслушивать ваши резкости?

– Резкости?.. Хм! – ухмыльнулся гость. – Ваша правда: я резок, но я честен, а вы – позвольте вас спросить – где это вы до сих пор вращались? Где и с кем это вы жили, что до сих пор не научились понимать язык и тон честных людей? Честные люди все резки! А в Цемшевой газете, правда, у вас там все это на взаимной дипломатии да на деликатных политесах!.. Ха, ха, ха!.. Вы меня, дружище, не браните за мою резкость, а то я и сам выругаюсь!

– Я желал бы знать только, чему я обязан вашим посещением? – с некоторой настойчивостью повторил Коробов свою прежнюю фразу.

– Ну на этот счет вы обязаны «многоуважаемому» барону фон Шнитцли, который послал меня к вам с поручением. Вот чему вы обязаны!

– Какого рода ваше поручение?

– Да вот, видите ли, он имеет для вас в виду одно выгодное дело… то есть очень и очень выгодное для вас лично.

– В чем же это дело?

– Ну это вы сами от него узнаете, а я передавать вам не уполномочен. Я уполномочен только на то, чтобы сообщить вам следующее.

Антизитров поднялся с места и стал в любезно-официальную позу, в которой обыкновенно сообщают известия театральным герцогам и королям театральные герольды и вестники.

– Многоуважаемый барон Адольф Иванович фон Шнитцли, – начал он, – свидетельствуя вам совершенное свое почтение, извиняется, что, по причине многосложных занятий, лишен удовольствия лично быть у вас, а потому покорнейше просит вас пожаловать к нему для переговоров по очень интересному для вас делу. В случае вашего согласия он просил меня быть вашим проводником, а если не хотите, я оставлю вам адрес: но мой совет – лучше поедемте… Ей-богу, дело очень выгодное!

Коробов стоял в полной нерешительности.

– Ну чего же вы, дружище, мнетесь-то? – ласково-покровительственным тоном ободрил его Антизитров, заложив в карманы панталон свои руки.

– Согласитесь, что все это очень странно, – улыбнулся Валерьян. – Я с господином Шнитцли никаких дел не имею и не могу даже понять, какого бы рода могла быть у него ко мне надобность? А вас совсем уже не знаю, и вдруг это ехать с кем-то, куда-то, по какому-то делу… И ради чего все это я стану проделывать?

– Ради собственного интереса, говорят вам! Или у вас уже так густо в карманах, что лишняя тысяча рублей не имеет для вас ровно никакого значения? И наконец, ведь вы не маленький! Разве я предлагаю вам завязать глаза и препроводить в темной карете в некое таинственное место? Слава тебе Господи, теперь ведь день, утро, на каждом углу торчит полицейский, и поедем мы с вами на извозчике, значит, в открытом экипаже, да и везу я вас не в таинственное подземелье, а в очень изящный дом, где на дверной доске вы прочтете имя барона фон Шнитцли. О чем тут, кажется, беспокоиться и думать?

– Но все-таки я желал бы знать, хоть приблизительно, сущность дела, – слабо настаивал Коробов.

– Экой вы упорный… говорят же вам, что насчет сущности я не уполномочен, да и сам еще не знаю ее хорошенько; мне поручено только пригласить вас и сообщить, что дело выгодное, что я и делаю, а вам вольно же ломаться!

Коробов подумал и согласился ехать.