«Платон Васильевич, сегодня пока я вами доволен!.. Еще раз хвалю и одобряю! – мысленно обращался к самому себе в шутку Вельтищев, весело мчась на рысаках к Людмиле. – Теперь, значит, сейчас новая перемена декораций – и мы появляемся в новой роли».

И действительно, на сей раз у m-me Коробовой он играл роль совершенно новую и притом добровольно на себя взятую.

Он был кроток и смирен, как агнец. В его тоне, в манере и вообще во всех отношениях к Людмиле проглядывала сегодня несколько суховатая покорность, так что m-me Коробова ясно могла понять, что хотя в душе он и не доволен, хотя еще и не примирился с новым своим положением, но, чувствуя полное свое бессилие, смирился пред ним, покоряясь ему по необходимой неволе и навсегда в силу полной безысходности.

Он довольно кратко передал ей, что желание ее исполнено, что он был у адвоката, который берется вести дело, и что оно может обойтись от двадцати пяти до пятидесяти тысяч. Когда же Людмила захотела узнать самый ход свидания и разговор во всех подробностях, то Платон Васильевич, с тем же кротко-суховатым видом покорности, объявил, что подробности предстоящего дела она узнает сама от барона фон Шнитцли, который не замедлит посетить ее лично. Засим Вельтищев взялся за шляпу и откланялся вежливо, без малейшей фамильярности.

– Разве вы уже удаляетесь? – остановила его Людмила.

– Как видите.

– Но для чего же так скоро?

– Я уже исполнил все, что от меня требовалось вами на нынешний день, и сообщил вам о результате.

– Но вы, кажется, еще так недавно любили посидеть, помечтать, отдохнуть у меня, в моей уютной квартирке…

– То было недавно, – с легким склонением головы заметил Вельтищев.

– Разве вам необходимо ехать туда?

– Я еду домой. Но, быть может, вам угодно приказать мне, чтобы я остался?

– Это совершенно зависит от вашей доброй воли.

– В таком случае позвольте мне удалиться.

– Если вы так хотите, – пожала она плечами.

– Вы ничего не имеете приказать мне на завтра?

Она пристально взглянула на него своими лучисто-ясными глазами и рассмеялась самым дружеским и миролюбивым образом.

Эта смиренная сухость и натянутость, этот тон, какой-то официально-почтительный, – все это было так несродно Платону Вельтищеву, что даже несколько озадачило и неприятно покоробило Людмилу.

– Платон Васильевич, полно играть комедии! – совсем дружески и благодушно отнеслась она к нему, протягивая руку. – И что мы с вами, в самом деле, французские провербы, что ли, разыгрываем?!

– Напрасно вы так думаете, – возразил он, – я никогда не позволю себе играть с вами какие бы то ни было комедии.

– Так что ж это за странный тон и манера, которых вам угодно держаться со мною.

– Я полагаю, что в моем тоне нет ничего для вас оскорбительного.

– И вы долго намерены его придерживаться?

– Навсегда, полагаю. Да и чего ж иного вы от меня хотите?

– Полно, Платон!.. Ты меня не понимаешь! – дружески, но серьезно взяла она его за руку, которую тот в течение ее речи сухо и деликатно старался высвободить. – Ты меня не понимаешь, говорю тебе!.. Дуйся, пожалуй, сколько тебе угодно, но моя воля, мое вчерашнее решение остаются неизменны. Знай только одно: все, что я делаю, – я делаю для твоего же блага. Когда я буду твоей женой, ты перестанешь, друг мой, дуться! Ты только тогда вполне поймешь, узнаешь и оценишь меня! Я буду редкою в наши дни женою; я сумею всегда и везде поддержать тебя на той высоте, на которой ты должен стоять по твоему положению, по твоим достоинствам, – тогда ты не станешь дуться, и тем более… тем более что ведь ты любишь меня, и я это очень хорошо знаю!.. Ты сам придешь ко мне! Платон! Тебе нужна любовь моя – нужна и теперь, нужна и в будущем!.. Или я, как женщина, уж не имею силы над тобою?

Платон Васильевич дал вполне ей высказаться.

– Не требуйте от человека более, чем он может, – тихо и сдержанно-спокойно начал он в ответ Людмиле. – Я не отрицаю вашей силы надо мною, она есть, и теперь даже более, чем прежде, чем до вчерашнего дня. Но это не сила любви, а сила цепи; это кандальная сила. Конечно, я любил вас, но вы сами разбили эту любовь. Вы избрали путь насилия и устрашения; вы предпочли вместо друга сделать из меня раба, вы сами дали мне на выбор каторжную работу или рабство – и что же? Как видите, я раб ваш, самый покорный, самый безусловный. Малейшая воля ваша всегда будет исполнена мною беспрекословно, и можете быть на мой счет вполне спокойны; вы отняли у меня все выходы, вы сковали меня – и я не ищу свободы. Быть может, это-то и есть моя кара за Максима Вельтищева. Что ж делать! Я покоряюсь… Вы имеете право требовать от меня самой тяжелой работы, и я буду нести ее; но не требуйте от раба любви, Людмила Сергеевна!

Эффект этой речи, несколько обдуманной заранее, на взгляд Вельтищева, был вовсе не дурен: Людмила стояла молча, очевидно под впечатлением его слов, и глядела на него широко раскрытыми, серьезно удивленными глазами.

Он безмолвно отдал ей глубокий поклон и тихо вышел из комнаты.