Фон Шнитцли принял его самым предупредительным и любезным образом, извинился, пожимая руки, что решился обеспокоить, что сам бы счел долгом приехать первый, если бы не множество дел, но он надеется, что Коробов, в качестве его литературного собрата, извинит ему. Затем он усадил своего гостя в покойное кресло и предложил дорогую сигару, от которой, впрочем, Коробов отказался.

– Признаюсь вам, дело, по которому желал я вас видеть, несколько щекотливого свойства, – начал фон Шнитцли с улыбающимся лицом, потупя глаза и поигрывая костяною разрезкой, – но я надеюсь, вы на меня не будете в претензии, потому что я постараюсь оставаться на нейтральной почве моей специальности. Я полагаю, что могу быть чьим угодно адвокатом, но это нимало не нарушает моих личных отношений… Прежде всего надо вам знать, что я – адвокат вашей супруги.

Коробов вздрогнул и даже побледнел от этой неожиданности, которая покоробила его весьма неприятно и сразу же настроила несколько настороженным и враждебным образом против предупредительного барона.

– Но это, в сущности, ничего не значит, – продолжал фон Шнитцли, – потому что, будучи адвокатом одной стороны, я ничего не имею и относительно стороны противной, тем более если усматриваю возможность согласить дело так, что обе стороны останутся довольны.

Он пытливо вскинул взгляд на Коробова, как бы в надежде найти в его лице сочувственную поддержку своему мнению; но Коробов глядел на него пристально, серьезно, холодно, с самым сдержанным, ничего не выдающим выражением.

– Ваша супруга предлагает вам развод, – продолжал Гамбетта. – Что вы на это скажете?

– Я? – отозвался Валерьян. – Я пока еще слушаю вас и жду, что будет дальше.

Этот сухой ответ, в свою очередь, неприятно покоробил адвоката.

– Я думаю, что ее предложение вовсе не безвыгодно, и особенно для человека в вашем положении…

– А позвольте вас спросить, почему это вы знаете мое «положение»? – сдержанно прервал его Коробов.

Фон Шнитцли окинул его бегло тревожным взглядом и несколько замялся.

– В качестве адвоката вашей супруги, которая, конечно, не имела причин быть со мной неоткровенною, – ответил он, немножко подумав.

– В таком случае, я попрошу вас говорить о деле, не касаясь собственно моего личного положения.

Гамбетта с улыбкою пожал плечами.

– Постараюсь, насколько возможно, удовлетворить вашему желанию, – слегка поклонился он, – хотя не могу не сознаться, что обходить в этом деле ваше положение для меня будет весьма затруднительно, и потому я заранее прошу извинения, если обстоятельства вынудят меня поневоле несколько коснуться его.

Коробов закусил нижнюю губу и решился выслушать.

– Ваша супруга, – продолжал адвокат, – желала бы получить развод такого рода, который бы дал ей право вторично выйти замуж.

Коробов побледнел еще более.

– Вы, конечно, понимаете, – говорил меж тем Гамбетта, – что в наше время было бы более чем странно, и особенно для человека с вашим развитием, насиловать свободу женского чувства. Женский вопрос в наше время…

– Ну а мужской вопрос? – перебил его Коробов. – Разве мужское чувство, по-вашему, не заслуживает того же уважения, как и женское?

– По-моему, мужчина в этом случае должен быть великодушнее, тем более что мужское чувство у нас давно уже пользуется довольно широкою свободой, на практике, по крайней мере.

– Настолько же, как и распущенное женское, если уж говорить о «практике», – заметил Коробов.

– Не смею спорить… я человек не женатый, – скромно улыбнулся адвокат. – Итак, супруга ваша желает выйти замуж за человека, которому – извините – принадлежит ее сердце. Вы понимаете, что тут без развода не обойдется. Поэтому ваша супруга желает, чтобы, ради формальной стороны дела, вы приняли вину на себя… Повторяю, что женский вопрос в его современном значении и развитии…

– Ну а я вам повторяю о мужском вопросе, – снова перебил Коробов.

– То есть что вы разумеете под именем «мужского вопроса»?

– Да хотя бы то, что вы предлагаете мне, человеку, не прегрешившему ни на йоту перед моею женою, принять на себя несуществующую вину и через то лишиться на всю жизнь одного из весьма существенных гражданских и человеческих прав. Вы говорите об уважении к свободе женского чувства, – продолжал Коробов, – хорошо-с, но вы не берете в расчет, что я могу еще в жизни моей встретиться с женщиной, которую полюблю настолько, что захочу, чтобы и весь свет уважал ее вместе со мною. Для этого у нас пока есть один только путь – путь законного брака.

– Для современного человека, я полагаю, гораздо более преимуществ имеет за собою брак гражданский, – с улыбкою сказал фон Шинтцли, не замечая, что эта улыбка внутренно все более и более бесит и возмущает Коробова.

– Я с вами не говорю о преимуществах того или другого брака, – отозвался последний, – я объявляю вам только то, что из-за развратных прихотей моей супруги, не чувствуя себя ровно ни в чем виновным пред нею, я не желаю лишать себя одного из гражданских прав и служить действующим лицом в той гнусной и скандальной комедии, которая ради формальности обыкновенно проделывается в подобных случаях.

– Но… все-таки… – возразил ему с некоторым затруднением фон Шнитцли, – ведь супруга ваша тем или другим путем, а все-таки в конце концов добьется себе развода.

– Что-с?! – недружелюбно возвысил голос Валерьян Коробов. – Желал бы я знать, каким это путем она будет добиваться?

– Pardon?.. На одну минуту! – вежливо спохватился осторожный фон Шнитцли и мелкими шажками торопливо вышел в другую комнату, где у него занимался за конторкой г-н Антизитров.

– Это черт его знает, какой-то бешеный дурак, с которым просто говорить невозможно! – шепотом обратился он к своему помощнику. – Я уж на всякий случай оставлю дверь полураскрытою, а вы, мой милый, пожалуйста, будьте настороже, и как ежели чуть что, сейчас же ко мне бегите… Ей-богу, это бешеный какой-то!

И он вернулся к Валерьяну.

– Вы говорите о путях, – начал Гамбетта, – да мало ли есть путей-то! Помилуйте!.. Была бы только охота, а пути всегда найдутся.

– Например-с? – решительно уставился на него Коробов глазами.

– Да, например… я не говорю собственно о вас… но представьте себе в вашем положении человека молодого, как вы, в котором еще не уходили его страсти… Очень естественно, что у такого человека легко могут быть самые обыкновенные случайные связи, которые как нельзя легче могут быть выслежены и накрыты агентом противной стороны, и, стало быть, скандальный результат выйдет тот же, что и с «комедией», как вы называете, и человека все-таки разведут, но уже без тех выгод, какие ему может представить его добровольное согласие.

– Ну… знаете ли, что я вам скажу на это, господин адвокат, – поднялся Коробов. – Пока-то вы еще с моею супругой станете за мною шпионить да выслеживать, я попрошу вас не забывать, что я и теперь уже имею каждодневную возможность «накрыть» ее; но пока еще – слава Богу – лишен бесстыдства прибегать к подобной мере.

– Ах, господин Коробов! – залебезил Гамбетта. – Я понимаю, поверьте мне, я очень, очень хорошо понимаю то благородство, которое воздерживает вас от такого шага, но… будемте говорить хладнокровнее!.. Успокоимтесь! Ведь нам с вами, право же, не из-за чего ссориться!.. И признаюсь вам, приглашая вас сюда, я прежде всего думал и заботился о вашей собственной выгоде! Ну, рассудите: в настоящее время вы женаты, но вы не живете с вашею супругой, стало быть, это брак фиктивный. Я не отрицаю возможности того, что вы встретите еще в жизни женщину, достойную всякого уважения, достойную вашей любви, и она в свой черед вас полюбит, но… вы женаты. Ergo[11], вы, несмотря на всю любовь, на все ваше желание, все-таки лишены права назвать эту женщину своей законною женою, ибо вы состоите в законном, но фиктивном браке. На что же вам остается рассчитывать? Единственно на смерть вашей настоящей супруги – но… народ говорит, что «в животе и смерти один Господь Бог волен и повинен». Почем знать, кто из вас умрет раньше, а супруга ваша, по всем видимостям, может еще рассчитывать на очень продолжительное существование. Стало быть, говоря в строгой сущности, у вас нет ровно никаких шансов на лучшее будущее. Между тем человек практический на вашем месте постарался бы извлечь возможные выгоды из своего положения.

– Какие же это «выгоды»? – напирая на последнее слово, спросил Валерьян с нескрываемым презрением.

– Во-первых, принцип, – начал высчитывать Гамбетта. – Давши полную свободу вашей супруге, вы показали бы всему свету, что глубоко уважаете свободу женского чувства; вы заявили бы себя человеком принципа, который в наши дни разделяется всеми передовыми и свободомыслящими людьми, а верность принципу – дело далеко не шуточное для человека, подобно вам, принадлежащего к честному, к порядочному литературному кружку, где нравственное неряшество не допускается, где все члены зорко следят друг за другом, за всеми мнениями, за всеми поступками и отношениями. Это первое: и я бы советовал вам серьезно подумать над этим!

– Далее-с? – улыбнулся Коробов.

– Далее… я не думаю, чтобы вам было особенно приятно видеть и сознавать, что женщина, носящая ваше имя, живет в открытой связи с другим, пользуется его роскошными средствами и прочее… Тень от всего этого, как хотите, несколько падает и на вас, что не может быть приятно и для того порядочного литературного кружка, к которому вы принадлежите.

– Согласен, но вы забываете две вещи, – возразил ему Коробов. – В то время когда супруга моя пользуется роскошными средствами, я хожу чуть не без сапог и середь зимы щеголяю в легоньком летнем пальтишке. Это первое. А второе то, что и в случае развода она все-таки сохранит за собою мое имя.

– Это так-с, но это уже не то!.. Помилуйте, мало ли есть Коробовых на свете?! Разве только вы один? Да и что мы с вами за аристократы такие, чтобы нам особенно уж так заботиться о щепетильной чистоте нашего имени в этом отношении? Мы ведь, слава Богу, не какие-нибудь лорды английские, а просто себе честные труженики, рядовые рабочие! Будем лучше заботиться о честных принципах, за которые мы боремся и в жизни, и в литературе!.. Да и притом же ваша супруга, говорю вам, намерена выйти замуж и, стало быть, не будет даже носить и вашего имени.

– Это все, что вы мне имели сказать? – спросил Коробов, готовясь уходить.

– Н-да… то есть… почти все, – помялся Гамбетта, потирая руки.

– В таком случае позвольте вам сообщить, что я остаюсь при моем первоначальном решении: я ничего не имею против развода, но не желаю брать на себя несуществующую вину. Честь имею кланяться!

– Но… позвольте!.. Мои доводы и предложения еще не кончены, – вежливо остановил его Гамбетта, подумав в душе: «Черт бы тебя драл! Видно, и в самом деле придется с тобою делиться львиною долею!»

– Предупреждаю вас, что все дальнейшие ваши доводы будут совершенно напрасны, – обернулся на него Коробов.

– Бог знает, так ли! – сомнительно усмехнулся фон Шнитцли. – Вот видите ли, ваша супруга желает получить себе свободу, в очерченной мною рамке, не даром, а за известное материальное вознаграждение, которое я уполномочен предложить вам. Скажите откровенно, сколько вы хотите?

– Чего это? – весь вспыхнув, нахмурился Коробов.

– Разумеется, денег! – усмехнулся Гамбетта.

– Денег? И это говорите мне вы, «адвокат с честным именем», человек, принадлежащий «к порядочному литературному кружку», «человек принципа», – вы предлагаете мне откуп, продажу моей жены… Знаете ли, милостивый государь, что вы заслуживаете за это полновесного плевка в вашу «честную» физиономию, и – признаюсь вам – я только с великим трудом воздерживаюсь от этой достойной расплаты с вами!

Валерьян Коробов плюнул на пол и с энергически сжатыми кулаками, чуть не задыхаясь от гнева, вышел из кабинета озадаченного и пораженного Гамбетты.

– Дон Кихот Ламанчский! – с насмешливым презрением, но трусливо-тихо прошептал вослед ему фон Шнитцли.