Ольга Романовна очень и очень смутилась, когда Вельтищев совершенно неожиданно появился в ее квартире. Хотя Людмила и не сказала ей, кому именно принадлежат заимствованные ею деньги, но матушка и собственным умом догадалась, что им неоткуда больше быть, как только от Платона Васильевича. Надо сказать еще, что визиты его к Ольге Романовне представляли собою явление крайне редкое: он заезжал к ней только в самых официальных случаях – поздравить в именины да во вторые или в третьи дни Нового года и Пасхи.

Ее невольное смущение, удивление и замешательство выдали Вельтищеву всю правду: теперь он был убежден, что деньги находятся именно здесь, у нее – иначе с чего бы ей так растеряться?

И он тут же решился воспользоваться минутным преимуществом своего положения, пока матушка не успела еще оправиться и сообразиться.

– А я к вам нарочно заехал, милая Ольга Романовна, чтобы поблагодарить вас за вашу добрую услугу, – начал он, крепко и радушно пожимая ее руки. – Вы так обязали, так обязали меня, что просто нет слов благодарить вас!

– Чем же… за что же… помилуйте! – пробормотала старая балерина, теряясь и недоумевая еще более.

– Как за что? За деньги и бумаги, которые вы у себя спрятали! – высказался Вельтищев, глядя приветливо, но упорно и прямо в ее глаза. – Этим вы оказываете и мне, и Людмиле громадную услугу. Видите ли, по некоторым нашим соображениям, нужно, чтобы этот капитал на некоторое время хранился не в банке, а в частных, надежных руках. Я было привез его сначала к Людмиле, но она – спасибо ей – еще лучше меня догадалась, передавши его вам. Но только, Бога ради, Ольга Романовна, – предостерег он дружески внушительным тоном, – Бога ради, молчите, чтобы никто не знал про эти деньги! Ведь на них строится вся наша будущность. Вам Людмила не говорила еще? Ведь я женюсь на ней!.. Подымаем бракоразводное дело – и под венец!.. Поздравляйте меня, chere maman, поздравляйте!

– Да?! Неужели?! И вы не шутите?! – радостно изумилась Ольга Романовна.

– Разве подобными вещами шутят! – посолидничал Вельтищев. – Так вот, видите ли, в этих деньгах вся наша общая будущность: и моя, и ее, и ваша. Со временем мы вам расскажем, как, что и почему нужно было, чтоб они хранились у вас, но пока еще раз повторяю мою усердную просьбу: поберегите их, и чтобы никто не ведал про это!

– Да уж будьте покойны! У меня они в верных руках! Я уж никому не выдам! – проболталась обрадованная балерина.

– Да вы, голубушка моя, где их держите? – озабоченно и участливо спросил Вельтищев. – Надежно ли они у вас хранятся?

– О, уж совсем надежно! – похвалилась Ольга Романовна. – Я их думала было на себе носить, эдак, знаете, вокруг талии, да только неудобно: чересчур, знаете, уж пышно и очень подозрительно выходит; так я их под чистым бельем в комоде держу.

– Да надежно ли это, в комоде-то? – озаботился Платон. – Ведь в комод и прислуга ваша, вероятно, ходит.

– Нет уж, нет! Я никому не позволяю! Я все и везде сама и одна, и ключи у меня всегда с собою; я стараюсь теперь все больше дома сидеть да караулить, а как ежели к Милочке ухожу, то всякий раз, придя домой, посмотрю эдак потихоньку – целы ли?.. Нет, уж за это вы можете быть вполне спокойны!

– Ну вот и прекрасно! – с чувством пожал ей руку Платон Васильевич.

Балерина немножко призадумалась. Она успела уже несколько оправиться и получила возможность соображать. Вельтищев своим откровенным видом и этим нежданным приступом сразу к самой сути дела и тою уверенностью, тем положительным внутренним убеждением, которыми сопровождались его слова, так огорошил Ольгу Романовну, что она опростоволосилась с первой же минуты и выболталась. Уверенность, с которою он говорил, не могла оставить в ней ни малейшего сомнения в том, что Вельтищев не только заранее был посвящен во все дело, но что оно и устроилось таким образом именно в силу его желания, согласия и наущения; а если это их общее дело, то что же и скрываться перед главным участником – и особенно когда он объявил такой сюрприз, такую новость о бракоразводном деле, про которую даже и Людмила не сказала ей. Теперь нежная матушка знала, что эти деньги предназначаются для их общего будущего счастия.

– Только… что же это Милочка, – раздумчиво заговорила она, – ничего она мне не сказала про вас, что вы знаете… и про брак тоже… и все это… Странно!

– Неужели ничего? – слегка удивился Вельтищев. – Про брак, положим, она не могла еще говорить вам, потому что мы с нею на этот счет только вчера лишь сговорились, но деньги… Я-то именно и просил ее припрятать их в надежные руки. Положим, она могла распорядиться ими как полною своею собственностью, потому что мы и располагали сделать из них именно ее законную собственность; но… к чему же скрывать мое имя и участие от родной матери, тем более что я считаю вас совсем за родную!.. Это действительно немножко странно с ее стороны… Да, впрочем, – прибавил Вельтищев с беззаботной улыбкой, – ведь вы знаете, у нее вообще ужасно скрытный характер.

– О, мне ль уж не знать ее характера! – мотнула головой Ольга Романовна. – Еще и девчонкой, бывало, ругала ее за скрытность – и тогда такая же была!.. И представьте себе, – продолжала матушка, – вот за все эти дни, как бывала у нее, что ни заговорю о деньгах, ничего она мне положительно не открывает! Так, только пустячки одни да общие фразы! Ну чего ты, говорю, от матери родной, от такого друга-матери скрываешь и не скажешь толком? Ничего я еще, мамаша, и сама, говорит, не знаю, как и что из всего этого будет; впоследствии, мол, сами все увидите, а пока, говорит, молчите.

– Ну и молчите! – ласково смеясь, перебил ее Вельтищев. – Это, конечно, пустая и совсем неосновательная скрытность, но что же делать, если уж у нее характер такой!.. Я нахожу даже, что в данном случае по отношению ко мне эта скрытность является в ней, коли хотите, высокоблагородною чертою: она, вот видите ли, даже и вам не хотела сказать моего имени. О, я очень, очень ценю в ней это!.. Но я, как от родной матери, от вас не скрываю, тем более что вы – моя будущая теща.

Вельтищев почтительно и нежно поцеловал ее руку. Ольга Романовна совсем умилилась и растаяла от такой любезности и чести.

– И знаете ли, – продолжал он с дружескою искренностью. – Вы не тревожьте и не нарушайте ее скрытности!.. Пусть ее думает, что вы про меня и не знаете, если уж ей так хочется! Вы, пожалуй, коли хотите, можете и не говорить ей, что я был у вас, что мы с вами виделись и так откровенно обнаружили все дело… Да и действительно, лучше не сообщайте ей про это свидание… Я очень понимаю то деликатное и тонкое чувство, которое заставляет ее скрывать от вас мое имя и участие! О милая Людмила! – засмеялся Вельтищев. – Но потом, – прибавил он, – потом, когда мы обвенчаемся, – мы вместе с вами дружески посмеемся и пошутим над нею. Не правда ли, chere maman? – нежно заглянул он ей в масленые глазки, снова целуя ее пухлую руку.

– О, конечно, конечно! – закатила она к потолку свои умиленные взоры. – Вы действительно правы, да я и сама нахожу теперь, что до времени лучше скрыть от нее наше свидание и разговоры.

– Да, – согласился Вельтищев, – вы этим меня даже очень обяжете. Пусть она до времени ничего не знает, а уж лучше я сам буду иногда заезжать к вам и откровенно поверять ход дела бракоразводного и все прочее – можно и посоветоваться, и подумать вместе, и вообще побеседовать с вами по душе. Не так ли?

Нежная маменька была необыкновенно польщена таким высоким вниманием к своей особе.

– А между прочим, вот что, – с скромной улыбкой заговорил Вельтищев, вынимая из своей собольей шапки изящный сафьяновый футляр. – Позвольте мне, в качестве будущего зятя и в благодарность за вашу услугу, просить вас принять от меня на память эту скромную безделку… Это пока еще первая, но надеюсь, конечно, не последняя! – любезно прибавил он, раскрывая перед изумленными глазами будущей тещи изящный золотой браслет, осыпанный бриллиантами вокруг прелестного и крупного рубина.

Ольга Романовна была так удивлена, так польщена, так обрадована этим вовсе уж нежданным сюрпризом, что только ахнула и в безмолвном восторге глядела разбегающимися глазами на драгоценную вещицу.

– Позвольте мне самому надеть его на вашу руку! – еще любезнее и милее предложил Платон Васильевич.

Сияющая балерина протянула ему свою длань, обнажив ее почти по локоть, не без некоторой претензии на кокетство.

Немудрено: она была счастлива – она вспомнила старину…

Увы! – для нее давно уже минуло то блаженное время, когда шальные поклонники делали ей такие ценные подарки!.. И теперь, при таком неожиданном сюрпризе, ей невольно вспомнились прежние годы и приятно, очень приятно было вспомнить это счастливое золотое время.

– О, да какая, однако, у вас еще прелестная рука! – застегивая браслет, сказал Вельтищев тоном такого изумления, как будто он и взаправду был поражен столь приятною неожиданностью. – Ей-богу, да это прелесть что за рука! Какая свежесть! Какая белизна! Какая форма изящная!.. Нет, как хотите, но я не могу удержаться, чтобы еще и еще раз не поцеловать ее!

И он нежно, даже с заметным оттенком некоторой чувственности, поцеловал несколько раз ее руку и спереди, и в ладонь, и ниже, и выше браслета.

Ольга Романовна чуть не трепетала от восторга и счастия… Увы! – и опять-таки увы! – ей давным-давно уже никто не целовал рук с оттенком подобного чувства, которое очень хорошо было ей знакомо по приятным воспоминаниям и потому чутко подмечено в настоящую минуту. Не отымая руки своей, она только улыбалась широкою, сентиментально-счастливою улыбкой и смеялась тем особенным, радостно-самодовольным смехом, который какими-то захлебывающимися, рыгочущими звуками вылетал из ее колыхающейся груди.

«Эврика! – подумал себе Вельтищев. – Слабая струна, кажись, найдена, и на ней можно разыграть прелестные вариации!»

– О, да вы небезопасны, как я вижу! – шутил он, нежно ощупывая и пожимая ее руку. – Эдак, пожалуй, чего доброго еще, как я женюсь да вы с нами вместе жить будете – так я в добрый час и не на шутку могу влюбиться в вас!.. Ей-богу!..

– Нет уж, прошло то время! – с нежной и грустной сентиментальностью вздохнула экс-балерина. – Еще лет десять назад я и сама бы, пожалуй, в вас влюбилась, а теперь… теперь уж я старуха!..

– Старуха?! – поднял на нее Вельтищев удивленный взор и засмеялся, как на пустое, неосновательное слово. – Вы забываете, – прибавил он, по-видимому, совершенно серьезно, – что для нас в женщине, пока она может нравиться, ее возраст, ее годы не существуют! Вспомните хотя бы Нино́н Ланкло́!

– Нет, я уж отказалась от этих мыслей и желаний! – с тем же вздохом проговорила Ольга Романовна.

– Отказались?.. Гм!.. Желал бы я посмотреть, – говорил, шутя, Вельтищев, – нашлось ли бы у вас духу отказаться, если, положим, я начал бы серьезно за вами ухаживать? Но понимаете, серьезно! То есть совсем серьезно, желая и добиваясь вашей взаимности!

– Это невозможно! – засмеялась старая балерина с легким кокетливым жеманством.

– Отчего же невозможно?

– Да все оттого же, что я старуха… Положим, сердце и чувства могут у меня еще быть молоды и горячи, но внешность… годы… ведь мне уж за сорок… хотя, конечно, немного еще за сорок, но все же…

– О годах мое мнение вы уже знаете, – перебил ее Вельтищев, – а внешность… Напрасно вы такого скромного мнения о вашей внешности! А я вам скажу вовсе без шуток, что вы еще очень и очень можете нравиться, но только человеку со вкусом, человеку, смыслящему толк в женщинах. Ну да подойдите к зеркалу и взгляните на себя: эти чудные волосы, которые вы передали и вашей дочери, у вас еще так хорошо, так пышно сохранились, в глазах еще есть огонь и осмысленное женское выражение, лицо еще совершенно свежо, и стан еще гибок; а эта рука? А ножка? О, эти изящные ножки танцовщицы!.. Скажите: скольких вы свели с ума вашими ножками?.. Признайтесь!.. И наконец, эта роскошь форм, эта белизна, прозрачность, тонкость и свежесть вашей кожи, ваш бюст и шея, – нет, да вы еще, клянусь вам, очень и очень можете нравиться, – заключил он, по-видимому, с неподдельным увлечением. – И я, право, не понимаю, зачем вы так рано отреклись от радостей жизни!

– Затем, что я вся теперь живу в моей дочери, – с чувством достойной скромности заявила нежная матушка.

– Но это одно другому не мешает! Вовсе не мешает! – убедительно возразил Вельтищев. – Да поглядите вокруг себя: разве в нашем обществе, в нашей жизни мы не встречаем поминутно примеров, что женщины, не так как вы, а уж действительно пожилые, имеющие взрослых сыновей и замужних дочерей, – живут себе и пользуются жизнью? Те сами по себе, а эти сами по себе тоже! И благо им! Пусть их живут и наслаждаются!.. Да, мой друг, надо пользоваться жизнью, надо брать от нее все, что только она может дать нам, и брать до тех пор, пока нам дается, пока мы сами в состоянии брать хоть что-либо! А вы вдруг отрекаетесь! Да это ведь в некотором роде душегубство, самоубийство с вашей стороны! Ей-богу!.. Нет, погодите, – прибавил он, впадая снова в игриво-шутливый тон, – погодите, дайте мне только жениться на Людмиле, я серьезно примусь за вас! И теперь даю вам торжественное обещание начать серьезно ухаживать за вами. О, я вас еще заставлю вспомнить со мною ваши молодые, счастливые годы!.. Согласны?

– Нет, не согласна, – нерешительно ответила Ольга Романовна, глядя на него маслено-ласковым взором.

– Какая же вы, однако, упрямая!.. Так-таки и не согласны?.. Но отчего же бы это?

– Оттого, что вы будете мужем моей дочери.

– Так что ж?.. Тем лучше! – засмеялся Вельтищев. – Тем лучше для нас, моя прелестная maman! Мы с вами по крайней мере прикроемся щитом родственной близости, и это ни для кого не будет зазорно.

– А дочка-то? – возразила балерина. – Разве она-то не заметит. Уж это, извините меня, ни на что не похоже, как если дочь да вдруг станет ревновать мужа к родной матери!

– А зачем же возбуждать ее ревность? – в свой черед возразил Вельтищев. – Я, конечно, шучу и уверен, что вы очень хорошо это понимаете. Естественное дело, что ничего подобного между нами никогда не будет, но… для разговора допустим эту возможность. Представьте себе, что я женат уже на Людмиле и вдруг между вами и мной такой грех случился – ну просто дьявол попутал! Очень естественно, что и вы, и я, как умные и осторожные люди, вели бы себя так, что жена моя никогда ничего не знала бы и не подозревала, а вместе с нею и целый свет ни о чем не догадался бы, а мы-то себе втихомолку были бы счастливы!.. Ха, ха, ха!.. Как вам нравится такая перспектива?

– Ах, какой вы шутник, однако!.. Я не подозревала этого за вами! – закинувшись в кресле, хохотала разливистым смехом Ольга Романовна. – Я, конечно, крепка и к себе ваших слов никак не отношу, но вы хоть кого убедите!.. Вы даже монахиню, даже святую – так и ту-то в грех введете!.. Вы просто демон-искуситель, и я понимаю, почему вами женщины так увлекаются!..

– Помилуйте, какие теперь женщины! Что это за женщины! – пренебрежительно махнул рукою Вельтищев. – Они, конечно, очень милы и прекрасны, но… наш век не производит более настоящих женщин! Теперь все это такая хилая, болезненная ка́лечь. Они у нас хоть и прелестны, но все какие-то дохленькие. Произвела на свет одного или двух потомков – и уже, глядишь, хиреет, страдает разными там малокровиями, нервами, слабостями; лечится, охает, и Бог знает что только с нею не делается!.. И это женщины! Да какое же сравнение между ними и хоть бы вами, например!.. Вот, Ольга Романовна, вот почему я говорю, что смыслящий человек очень легко еще может увлечься вами! Вы – сталь прежнего, старого закала, вы лучше тысячи современных женщин, которые пред вами никуда не годятся!

Экс-балерина все еще сидела в прежнем положении, небрежно и – по ее мнению – кокетливо-роскошно закинувшись в глубокое кресло и только слегка покачивая не без умысла высунувшейся ножкой. «Так, так!.. Молодец баба!.. Хвалю! Одобряю!» – думал про себя Вельтищев, созерцая с внутренним смехом все эти кокетливые проделки старой балерины, которая слушала его речи как словно бы какую музыку, слушала и наслаждалась: ей так давно уже никто не говорил ничего подобного, а теперь все это говорилось таким соблазнительно убедительным тоном, что все слова своего гостя о ее преимуществах, о ее наружности и красоте Ольга Романовна приняла за чистую монету.

– Однако же я заболтался с вами и, кажется, наговорил вам много вздору – простите великодушно! – взглянув на часы, поднялся он с места.

Балерина томно и как бы нехотя очнулась.

– Вы уже уезжаете… так скоро! – протянула она с кокетливо недовольной гримасой.

– А вам жаль отпустить меня? – ловко пококетничал в свой черед и Вельтищев.

– Конечно, жаль… Вы мне напомнили мою молодость! – томно вздохнула она, подавая ему руку.

– В таком случае, если хотите, я буду являться к вам почаще и постараюсь еще лучше напоминать ее, – любезно шутя, предложил Платон Васильевич.

– Пожалуйста!.. Я так буду, так буду рада! – подхватила балерина, с чувством пожимая его руку. – Я ведь почти всегда дома и все одна… Милочка, вы сами знаете, почти никогда у меня не бывает, да и никто не бывает!.. Но… вы не найдете странною одну мою просьбу? – несколько затрудняясь, спросила она, с скромным смущением потупив голову и взоры.

– Сделайте одолжение – все, что вам угодно! – изящно и предупредительно поклонился Вельтищев.

– Я бы желала… если только это возможно… я бы желала, чтобы Милочка… не знала…

– О наших свиданиях? – облегчил он ей высказаться.

– Да, о наших свиданиях… потому что… у нас с вами могут быть серьезные и откровенные разговоры и о деле, и о деньгах, а она такая скрытная… она не хочет, молчит!.. Ну и пусть ее… А мы ведь для ее же счастия стараемся!

– Ну конечно! – сочувственно пожимал он ей руку. – Если хотите, я буду нем как рыба, только вы-то сами, глядите, не проболтайтесь как-нибудь!

– Я?.. О нет, ни за какие деньги!.. Ни за что!.. – встрепенулась Ольга Романовна, делая и головой, и руками отрицательные жесты. – На меня вы можете положиться, как на самого верного и преданного друга.

– Значит, и о нашем нынешнем свидании, и о разговоре про деньги она тоже не должна знать?.. Да и в самом деле, пусть лучше не знает пока до времени! – дружески предложил Вельтищев.

– Пусть не знает! – порешила матушка.

– Ну а о браслете? – спросил он, глядя на нее лукаво-заискивающими глазами.

– О браслете? – с живостью и опасливо подхватила балерина. – О браслете, Бога ради, ни слова!.. Вы знаете, она ведь у меня такая завистливая! Еще, пожалуй, сцену вам выведет! С нее ведь всего станет.

– Так, значит, ни слова!

– Да, да! Пожалуйста!.. «Об этом ни сло-о-ва!.. Молчи-и! Молчи!» – кокетливо и лукаво грозя пальцем, пропела она ему заключительную фразу из песенки «Периколы».

Он еще раз взял ее за руку, повернул ее ладонью вверх и прильнул значительно выше браслета долгим поцелуем, в котором теперь еще яснее сказался чувственный оттенок.

Ольга Романовна в ответ не без нежности облобызала еще его в щеку, но он не отнимал губ от ее белой и мягкой руки.

– Ну будет… будет… Шалун! – тихо и томно-застенчиво проговорила она, чуть-чуть освобождая свою руку, и с кокетливой лаской слегка и вскользь хлопнула его по волосам пальцами.

Вельтищев в заключение крепко, выразительно пожал ей руку и удалился.

* * *

Проводив его, старая грешница с легкостью былой танцовщицы (хотя эта легкость и была уже у нее довольно тяжеловата) подпорхнула к туалетному зеркалу и напудрила свое пылавшее лицо, поправила на лбу букольки, провела по бровям и векам послюненными пальцами, помазала губною розовой помадой улыбающиеся губы, нежной ваткой подрумянила щеки и, проделав очень аккуратно ловкой и привычной рукою все эту операцию, полулегла в «изящной» позе на кушетку, стоявшую против туалета, но прилегла так, чтобы ей можно было всю себя созерцать в зеркале, и задумалась – весело, нежно, сентиментально, хорошо задумалась, любуясь в то же время новым браслетом и игрой его бриллиантов, которые, между прочим, не забыла пересчитать, а также и прикинуть на опытной руке вес его золота.

Она мечтала и думала… О чем думала? Это трудно сказать, потому что мечты и думы ее были очень легки, очень приятны и беспрестанно сменялись одни другими. Определеннее других, однако, была дума о Нинон Ланкло, имя которой мимоходом упомянул Вельтищев и о которой, между прочим, некогда слыхала и даже читала в какой-то книжке сама Ольга Романовна. Она вспомнила теперь, что эта Нинон Ланкло даже в глубокой старости пленяла ветреных мужчин, наперебой добивавшихся ее благосклонности, и даже чуть ли не на девятом десятке своей жизни сподобилась страстной любви от собственного родного внука, который, как говорят, был осчастливлен взаимною любовью своей бабушки.