– Отпросись со двора и приходи ко мне вечером… сегодня! – шепнул Вельтищев на ухо горничной Палаше, уходя от Людмилы Коробовой. Он был уже на лестнице, шепча эти слова, а для того, чтобы предложение его имело некоторую долю основательности, усилил его двадцатипятирублевой бумажкой, ловко всунутой в руку горничной.

Та, почувствовав на ладони деньги, с приятною улыбкой утвердительно кивнула ему головою.

– Придешь?

– Непременно.

– Я жду тебя весь вечер.

«Хорошо, хорошо!» – ответили ему безмолвные кивки и подмигиванья Палаши.

* * *

Платону Вельтищеву еще в первый раз в жизни доводилось ждать с таким лихорадочным нетерпением свидания с женщиной, которая по общественному положению своему была не более как горничной его любовницы.

«Деньги, ласку, вино, соблазн – все надо пустить в ход, чтобы выпытать! – думал Вельтищев, закусывая губы и нервно шагая по кабинету. – Но допытаться надо необходимо!.. необходимо! И притом сегодня же, чтобы знать, как действовать… Надо сообразиться… Она, верно, знает хоть что-нибудь!»

Главная сила всего дела заключалась теперь для него в том, чтобы знать – где, в чьих руках находятся украденные деньги.

Давеча он по необходимости должен был, как баран, пассивно склонить свою голову перед Людмилой, покоряясь безусловно всем ее велениям, потому что другого выхода ему не было. Но ни его ум, ни его гордость, ни его самолюбие, ни все его планы и расчеты на блестящее и независимое будущее не могли помириться с таким положением. При воспоминании о том, что было сегодня, и при мысли о будущем, которое сулит ему Людмила, – вся душа его возмущалась, все сердце кипело непримиримою злобой. Он чувствовал, что его жестоко оскорбили, жестоко обманули, надругались над ним и готовы вертеть его особой, как ничтожным мячиком; он чувствовал, что во время сегодняшнего свидания с Людмилой уже сыграл жалкую роль подобного мячика, что начало ею положено, а теперь следует ждать дальнейшего и еще горшего продолжения. С нынешнего дня он ненавидел, но – увы! – все-таки любил эту женщину, любил силою той животной страсти и физической привязанности, которая в громадном большинстве является отличительным и характерным признаком «любви» людей нашего времени, потому что и самая любовь является в этих людях не тем здоровым и возвышающим чувством, которое сродни нормально развитому человеку, а болезненным капризом уродливо-извращенной натуры.

Но главное для него заключалось все-таки в деньгах. Ему во что бы то ни стало надо было вырвать их из неведомых рук, сделаться опять бесспорным обладателем всех своих богатств.

Для поддержки его нравственной энергии ему нужна была кипучая деятельность, мечты и надежды на свои громадные предприятия.

Это был своего рода азартный игрок, но игрок такой, которого не могло удовлетворить никакое узкое и тесное поле карточного стола; при такой всепожирающей страсти к быстрой, легкой и громадной наживе его зеленым полем могли бы быть только европейские биржи.

И вдруг все это лопнуло, все это потеряно!..

Вот с чем не мог помириться Вельтищев, вот против чего он задумывал бороться в эту минуту.

Для такой борьбы все средства в его сознании были равно хороши и пригодны.

Одного только нельзя было: спровадить Людмилу на тот свет по примеру двоюродного брата. В силу ее предостережения он знал, что ее смерть тотчас же отправит его на скамью подсудимых и, стало быть, рушит все дальнейшие надежды и планы.

Значит, кроме этого средства, все остальное возможно. Надо только действовать ловко и осмотрительно.

Но убивать Людмилу ему вовсе не хотелось. Ненавидя и любя ее в одно и то же время, он жаждал над нею торжества, но торжества совсем иного рода; ему захотелось теперь обменяться с нею взаимными ролями, хотелось сделаться опять сильным, независимым человеком, полноправным и бесконтрольным обладателем всех своих средств и через то подчинить себе опять эту столь обаятельную для него женщину, властвовать над нею, сделать ее своею безусловною рабою. Он был бы счастлив, если бы не Людмила за ним, а он за нею знал теперь какое-нибудь кровавое преступление. Тогда бы он держал ее в своих руках, в силу постоянного страха, что он может открыть и выдать ее преступление, тогда бы он мог заставить ее любить его и наслаждаться ее любовью до тех пор, пока самому вздумается. Ненависть, которую в данную минуту вместе со страстью питал он к Людмиле, подсказывала ему, что это была бы лучшая, торжествующая месть, какую он только мог бы нанести ей за все зло, за все коварство, причиненное ему этою женщиной.

Вот почему он так нервно ходил по своему кабинету и с такою лихорадкой ждал условленного свидания.

* * *

В восьмом часу вечера человек с некоторым недоумением доложил ему, что пришла с черного хода какая-то девушка, которой нужно его видеть.

– Палаша?! Сюда! Сюда, Палаша!.. Ко мне! – кинулся к ней навстречу Вельтищев. – Здравствуй, моя милая!.. Как я рад, что ты пришла!.. Снимай твою шляпку… садись… Сюда – здесь покойнее… Чего ты хочешь? Чаю, кофе, шоколаду, конфет или фруктов?

Вельтищев с такою радостью и так суетливо хлопотал около своей гостьи, что та поневоле глядела на него недоуменными глазами.

Он заметил это и почувствовал свою ошибку. Но что же делать! После долгого и томительного ожидания первый порыв его был так невольно стремителен, что он позабыл о необходимой выдержке.

– Вам угодно было видеть меня? – проговорила наконец Палаша.

– Да, да, моя милая!.. И ты видишь, как я рад твоему приходу… Мне надо кой о чем потолковать с тобою, но это потом… а пока – ты моя гостья, и я хочу прежде всего угостить тебя.

Он приказал человеку, чтобы на стол сейчас же были поданы фрукты, вино, чай и сладкие печенья.

Палаша не знала, что и думать о таком приеме.

Он сам помог ей снять шляпку, скинуть пальто и усадил на широкий турецкий диван, куда камердинер придвинул им стол с чайным прибором.

– Мы сегодня одни и оба будем хозяевами, – весело предложил ей Вельтищев. – Ты, как хозяйка, угощай меня чаем, а я по-хозяйски стану угощать тебя вином и фруктами.

И он налил ей вместительную рюмку сладкого венгерского.

Палаша с полным аппетитом ела печенья и фрукты, пила чай и вино, и хотя все еще недоумевала, однако глазки и щечки ее разгорелись, а губы то и дело слагались в приветливую улыбку.

Платону крайне хотелось напасть поскорее на руководящие нити и следы своего дела, но он чувствовал, что пока еще не время, что надо погодить немножко, и потому, сдерживая себя, старался шутить с Палашей, казаться веселым и беззаботным и не забывал подливать ей венгерского, которое, по его мнению, должно было развязать язык хорошенькой камеристки.

Шутя, он подсел к ней ближе; шутя, стал играть ее рукою и выхватил эту «ручку» и, наконец, шутя, неожиданно поцеловал ее в румяную щеку.

Палаша вскочила и отодвинулась.

– Что это! Как вам не стыдно! – заговорила она, скромничая, притворно обиженным тоном. – Это даже, извините меня, довольно бессовестно с вашей стороны быть таким изменщиком.

– Кому же я изменяю! – улыбнулся Вельтищев.

– Как кому! Сами знаете кому!.. А я вот пойду да и скажу моей барыне, какой вы есть мужчина!

– А разве я боюсь твою барыню?

– Боитесь не боитесь, а все же нехорошо это, такие поступки…

– А если барыня твоя сама мне изменяет? – не то шутя, не то серьезно прищурился на нее Вельтищев.

– Ну уж извините, никак я этому не могу поверить!

– Как знать, чего не знаешь! – пожал он плечами.

Палаша взглянула на него удивленно-испытующим взглядом.

– А что, Палаша, хотела бы ты быть на месте твоей барыни? – после краткого молчания, сопровождавшего некоторую душевную борьбу, спросил ее вдруг Вельтищев.

Та удивилась еще более, так что в первую минуту не сообразила, что и отвечать ему.

– То есть как это наместо барыни? – переспросила она.

– Да так, как она вот! Иметь у себя доброго приятеля, который обеспечил бы тебя, жить в хорошей квартире, кататься на рысаках, ездить по театрам…

– Помилуйте-с, что это вы говорите! – потупила она в землю свои масленые глазки. – Как этому возможно быть!.. Я очень хорошо об себе понимаю, потому как есть я девушка простая и необразованная…

– Да тут и не нужно никакого образования!

– А что же тут нужно-с?

– Нужно нравиться, и только!.. И представь себе, – лукаво продолжал Вельтищев, – что ты кому-нибудь понравилась, и этот человек богатый, и он вдруг делает тебе такое предложение; что бы ты ответила ему?

– Вы все шутить изволите! – замялась Палаша, уклоняясь от прямого ответа и потупясь еще ниже.

– Напротив, я тебя спрашиваю совершенно серьезно и жду твоего ответа.

Палаша пылала ярким румянцем и хранила полное молчание.

– Наша сестра может пондравиться только своему же брату, – решилась наконец она вымолвить.

– Да разве не бывает случаев, когда ваша сестра нравится и не своему брату? Мало ли есть примеров! Даже и женятся иные!.. Так как же ты думаешь на этот счет, Палаша? Отвечай-ка!

– Конечно… кто же себе враг, чтоб от своего счастья отказываться, – высказалась наконец девушка.

– И ты бы не отказалась? – подступил к ней Вельтищев.

– Я-то?.. Хм!.. Такое счастие не про нас писано!

– Опять-таки ты этого знать не можешь… А я вот что скажу тебе…

Он прошелся по комнате, потирая свой нахмуренный лоб, словно бы соображал и обдумывал нечто.

– Вот что, Палаша! – остановился он перед нею. – Счастье твое от тебя самой зависит. Я буду говорить с тобой откровенно, но требую, чтобы и ты была откровенна также. Согласна?

– Извольте… Мне что же скрываться!

– Ну так вот что… Ты, может быть, слышала из своей комнаты, что сегодня мы с твоей барыней поговорили довольно крупно и даже повздорили…

– Да, я слышала, у вас там был крик какой-то, – подтвердила Палаша.

– Твоя барыня пренесносная женщина и мне уже порядочно надоела через свой вздорный характер! – объявил Вельтищев. – Ты не удивляйся, – поспешил он предварить, заметив ее взгляд, – я знаю, что говорю!.. Но… кроме того… кроме того, я начинаю подозревать, что она мне неверна… я даже знаю это и только хотел бы окончательно убедиться, чтобы разорвать с нею все отношения.

– Ну уж это, кажется, совсем неправда! – вступилась Палаша.

– Полно, я знаю, что говорю! Я знаю, что оно так, но, если я буду окончательно убежден, тогда – пойми ты – я буду иметь полное право разорвать и покончить с нею… Но ты мне помоги убедиться… И после этого, так как ты мне очень нравишься, – то можешь остаться при мне, на месте твоей барыни…

Девушка смутилась.

– О чем же ты задумалась, Палаша? – ласково и участливо спросил ее Вельтищев.

– Да вот… думаю насчет того, что вы мне сказали…

– Что же ты думаешь?

– Да я… извините меня… я думаю себе, что ежели вы так легковерно хотите бросить Людмилу Сергеевну, эдакую раскрасавицу и барыню, так меня-то, как есть я девушка из простого звания, вы еще легче бросите…

Вельтищев засмеялся.

– Этого опасаться тебе нечего! – принялся он успокаивать Палашу. – Ты ведь, кажется, знаешь – я человек добрый и не скряга: я тебя предварительно обеспечу, так что тебе на всю жизнь хватит! Я за этим не постою! Я положу в банк билет на твое имя, ты будешь иметь свой капиталец, можешь выйти потом замуж, хоть за чиновника!.. Да, впрочем, что болтать-то! – махнул он рукою. – Чтобы ты верила, что я не лгу, – на вот тебе!

И он сунул ей в руку радужную ассигнацию.

Палаша еще никогда не чувствовала себя обладательницею такого богатства.

– Полноте шутить, Платон Васильевич! – смущенно проговорила она, и веря, и не веря своему счастию.

– Я не шучу, Палаша! – с видом полной искренности убеждал он девушку. – Я прошу тебя принять этот пустяк как подарок. Эти деньги тебя ровно ни к чему не обязывают. Я только хочу, чтобы ты верила моим словам. Если ты мне веришь и поможешь разделаться с Людмилой Сергеевной, то, повторяю тебе, ты можешь сделаться для меня тем же, что и она; а если не хочешь быть на ее месте, то, во всяком случае, за твою услугу я награжу тебя, как ты и не чаешь!

– Да в чем же вы подозреваете Людмилу Сергеевну? – с недоумением пожала плечами Палаша.

– Я тебе сказал уже в чем.

– Да почему это вы так думаете?

– А вот почему…

Вельтищев снова прошелся, потирая нахмуренный лоб.

– Ты сама увидишь, прав ли я; только скажи мне откровенно… Ты помнишь, когда я перед смертью брата был в последний раз у Людмилы Сергеевны? Ведь после того я до сегодня у нее не был…

– Это я помню, – согласилась Палаша, – вы тогда еще на диване почивать изволили.

– Совершенно верно, моя милая!.. Но теперь скажи мне, был у нее кто-нибудь после того, как я уехал?

– Так вы вот к кому ревнуете! – весело засмеялась девушка. – Быть-то был, только уж это вы совсем напрасно!.. Ей-богу, напрасно!.. Ведь у барыни был муж ее…

– Муж? – весь вздрогнув, поднялся Вельтищев.

«Неужели же это их общая стачка? – помыслил он с испугом и тревогой. – Но тогда что же подумать о требовании развода?»

– И она его приняла? – спросил он девушку.

– Да как же не принять, коли он ворвался силою!.. Но только они недолго промеж себя поговорили и, сдается мне так, будто поссорились, потому ушел он такой сердитый, что даже дверью хлопнул с досады.

– И это ты правду говоришь, Палаша?

– Как Бог свят на небе! – искренно и открыто подтвердила горничная.

«Значит, дело обработано не с ним», – подумал Платон Васильевич.

– Так ушел он, говоришь ты, скоро?

– Даже очень скоро; как, почитай, вслед за вами пришел, так не более десяти минут и оставался.

– Ну а потом, после его ухода, что делала Людмила Сергеевна?

– Потом… потом они не велели никого принимать, даже и вас самих не велели, и сколько-то времени сидели у себя в спальной даже совершенно одни и затворимшись на ключ. Мне это даже довольно странно показалося, зачем они одни и вдруг на ключ запираются, потому никогда этого не бывало.

– А потом? – допытывал Вельтищев, у которого сердце забилось тревогой сомнения и надежды.

– Потом они приказали мне кликнуть извозчика и поехали куда-то…

– В котором часу это было?

– Так примерно в двенадцатом.

Платон Васильевич кивнул головой и погрузился в некоторые соображения. Он вспомнил теперь, что вчера вечером, когда ему удалось наконец вырваться от Ирины в свою квартиру, лакей его доложил, что в его отсутствие приезжала г-жа Коробова; но вчера он не обратил на это сообщение никакого внимания; в настоящую же минуту оно получало некоторую важность. Выйдя под благовидным предлогом из комнаты, он тихо осведомился у своего человека, в какой именно день и в котором часу заезжала к нему Людмила. Показание дня и времени, данное лакеем, совершенно совпало с показанием Палаши. «Значит, она была у меня», – вполне справедливо заключил Вельтищев; но это заключение еще ровно ничего существенного ему не пояснило.

– Теперь вот что, Палаша, – озабоченно обратился он к своей гостье, вернувшись в кабинет, – скажи ты мне, долго проездила тогда Людмила Сергеевна?

– С час времени, не больше.

– И после того воротилась домой? Хорошо. Но что она делала дома, когда вернулась?

– Опять же, этого я не знаю, потому они снова замкнулись на ключ и только уж часа в два ночи приказали мне кликнуть извозчика.

– Как! Опять извозчика? – оживился Вельтищев.

– Опять.

– И ты не знаешь, куда она ездила?

– То-то вот, что знаю! – похвалилась Палаша. – И потому говорю вам, что вы совсем напрасно ревнуете и беспокоитесь. Я сама даже рядила извозчика в Свечной переулок, а в Свечном переулке – сами знаете – живет ихняя мамаша. Они к мамаше ездили.

Кончик запутанного клубка, как радостная надежда, мелькнул в сознании Вельтищева.

– Ты не помнишь, – продолжал он, стараясь быть как можно спокойнее, – она никакой вещи не увозила с собою?

– Н-нет, кажись, в руках у них был узелок какой-то…

– Узелок?

Вельтищев от радости чуть не бросился на шею к Палаше.

– А назад она как – с узелком или без узелка уже приехала?

– Назад-то, кажись, что… без узелка, – старалась вспомнить девушка. – Да, точно, без узелка! – подтвердила она.

– И долго пробыла у матери?

– Часу уже в четвертом вернулись и легли спать… Я и раздела их.

«Стало быть, деньги у матушки!.. Вот они где, эти „надежные руки“!» – злобно подумал Вельтищев.

– Теперь скажи ты мне откровенно, – продолжал он, – был кто-нибудь у Людмилы Сергеевны в течение этих дней, пока меня там не было?

– Окромя мамаши, никого не бывало, и сами они никуда не выезжали; а мамаша раза два заходила, – сообщила горничная.

– Ну а не заметила ты, о чем они говорили между собой?

– Нам господские разговоры где же знать, – пожала плечами Палаша, – потому говорили они промеж себя все тихо, затворимши двери, а когда ежели я входила по какому делу, так они сейчас же свой разговор прекращали и при мне никакого разговору не было.

«У мамаши! У мамаши!.. О да! Теперь верно, что они у мамаши!» – думал Вельтищев, взволнованно шагая по комнате.

– Вот что, Палаша! – решительно остановился он перед девушкой, пристально глядя ей в глаза и дружески положив ладонь на плечо ее. – Дай мне твою руку!.. Вот так!.. Ты помнишь, что я тебе предложил. Я сдержу мое слово, а начало ты уже и сегодня видела… Если хочешь быть счастлива, если хочешь, чтобы я тебя вознаградил и обеспечил – возьмись помогать мне!.. Даешь свое слово?.. Хочешь быть мне верною слугою и другом?

– Помилуйте, Платон Васильевич, да я завсегда готова! – жеманно потупив глазки, заговорила девушка. – И не токмо что из-за интересу какого, а просто любя вас…

– За мое добро и любовь Людмила Сергеевна отплатила мне черною неблагодарностию! – с чувством продолжал Вельтищев. – Я с нею расстанусь, Палаша… но прежде мне надо кое-что выследить… Тебе это удобнее, чем мне… Берешься ты за это?

– Я с моим удовольствием, Платон Васильевич, но только что же мне следить за ними, коли у них, окромя вас, нет никаких приятелев?..

– Ну уж это мое дело! – настойчиво перебил Вельтищев. – Когда придет время, я тебе скажу, что именно нужно будет сделать и как поступить! А пока следи ты зорче за всем: кто, и когда, и сколько раз у нее бывает без меня; в особенности следи за матерью и старайся подслушивать их разговоры. Понимаешь?

– Как не понять, Платон Васильевич!.. Дело немудреное.

– Но только ни гугу!.. Молчок прежде всего! – внушительно предостерег Платон. – Смотри ни перед кем не проврись и помни, что от Людмилы Сергеевны ждать тебе нечего, а от меня ты все получишь!

* * *

«Теперь посмотрим еще, чья возьмет! – злобно потирая ладони, думал он после ухода Палаши. – Потягаемся!.. Хоть и „верные руки“, но надо на эти „верные руки“ устроить верные сети… Игра начинается, игра неприятная, быть может, нелегкая, но… извольте, Платон Васильевич, выйти из нее победителем!»