Никуда больше не заезжая, он помчался прямо домой, горя нетерпением обозреть и пересчитать на свободе полного уединения новые свои богатства.

Не велев никого принимать и ни о чем себе не докладывать, вполне счастливый и сияющий, заперся Вельтищев в своем кабинете и с чувством полной удовлетворенности и высокого самодовольства, как гастроном перед роскошным и тонким обедом, приготовился систематически заняться своим делом.

Наконец-то он у цели! После стольких трудов, после стольких дум, сомнений, планов, после такой решимости и такого отчаянного риска, как отрава родного человека, – риска, пахнущего Сибирью и долгими годами каторги, – он достиг своих стремлений! План удался в совершенстве; он исполнил его с таким хладнокровием и расчетом, с таким спокойствием и верою в себя, он вполне и до конца выдержал характер – теперь все концы в воду! Кто знает? Кто видел? Кто был свидетелем? Кто осмелится бросить хотя бы малейшую тень подозрения на честь его высокостоящего имени? Теперь за все это он имеет полное право жить и наслаждаться всеми благами жизни – он взял их с боя, и с какого боя!.. Он горд был своею победой. Теперь осуществятся наконец его грандиозные проекты: он будет ворочать миллионами – и тысячи людей, тысячи «рабочих», которым он даст труд и, стало быть, «честный кусок хлеба», станут благословлять его имя… Теперь он может иметь свой собственный умеренно-либеральный, литературно-общественный орган, переманить к себе всех лучших и самых зубастых сотрудников Цемша и влиять на общественное мнение, на биржу, на высшие административные сферы. Он сам будет скоро принадлежать к этим «влиятельным сферам» и неуклонно станет проводить спасительную идею «чиновничества», то есть «настоящего, либерального и относительно всех старых форм и предрассудков даже, пожалуй, радикального чиновничества», – он все это «освежит», «обновит» и «двинет»… Положение его в свете и служебная карьера уже и без того хорошо поставлены, а теперь они упрочатся окончательно, станут расти, развиваться; он шибко пойдет дальше, вперед, вперед… в ту заманчивую даль, где в перспективе сияет «солидный портфель», статский мундир, залитый золотом, звезды, ленты и при всем этом – «сочувствие просвещенной, мыслящей и либеральной части общества»… Сколько либеральных мероприятий будет принадлежать его инициативе! Сколько принесет он блага и пользы – «насущной», «практически реальной» пользы!.. И все это – благодаря нескольким струйкам благовонной сигары! Но что же значит какая-нибудь сигара перед такою идеей? И может ли иметь она какое-нибудь укоряющее нравственное значение, если с помощью ее достигаются такие великие гуманные цели?!

Такие-то мысли и радужные мечты целым роем толпились в голове Вельтищева, когда он заперся в своем кабинете.

Но что же это, однако?

Он вынул из мешка две пачки, развернул газетную бумагу… Но точно ли? Уж не обман ли зрения?.. Где же деньги? Где они?

Перед ним лежали какие-то истрепанные французские книжки да куча листов изрезанной бумаги и тряпки.

Что же это значит?

«Неужели я ошибся? – подумалось ему. – Как! Ошибиться в ту минуту, когда я вынимал их из братнина шкафа?! Это невозможно! Невероятно!.. Этого не было! Я сам брал их, сам видел собственными глазами: то были деньги».

Не веря самому себе, он ощупал рукою внутренность мешка, заглянул под стол, под кресло, еще раз переворотил весь лежащий перед ним ворох, осмотрелся, заглянув во все углы комнаты.

Нигде ни малейшего признака.

«Неужели Людмила?» – блеснула ему пугливая мысль – и при этом холодный пот выступил на лбу его крупными каплями.

«Людмила… Возможно ли?.. Ее слова казались так искренни, – возможно ли такое притворство, такой подлог, такой систематический и тонкий обман? Но если не она, то кто ж тогда?»

И Вельтищев, подумав хорошенько, твердо решил, что это Людмила, что, кроме нее, положительно некому.

Не дожидаясь кареты, он сбежал вниз, спешно накинул шубу и бросился в сани первого попавшегося извозчика, приказав гнать что есть мочи в Дмитровский переулок.

«Быть может, она это только глупую шутку разыграла со мною», – мелькал ему, в виде кратковременного утешения, слабый и туманный луч надежды.

* * *

– А, мой друг, ты опять ко мне!.. И так скоро! – открыто и спокойно встретила его Людмила Сергеевна. – Да что это, однако? На тебе опять лица нет. Что с тобою? – добавила она, вглядываясь в него с удивлением и участием.

– Людмила, где же мои деньги? – прямо приступил он к делу, будучи не в силах превозмочь лихорадочное волнение.

– Какие деньги, мой друг? – переспросила она, ни на йоту не изменив своему открытому и спокойному виду.

– Ну полно, оставь эти шутки! – силился он натянуто улыбнуться. – Пошутила и будет!.. Мне некогда…

– Но о каких деньгах говоришь ты, я не понимаю?

– О моих… о тех, что были в мешке, – пояснил Вельтищев, в котором страх, сомнение и беспокойство усиливались с каждым мгновеньем.

– А разве в мешке были деньги? – с чистосердечной наивностью продолжала она удивляться.

– Разумеется! – нетерпеливо повысил он голос. – Разве ты не знаешь!

– Господи, да откуда же мне знать, – пожала плечами Людмила. – И много денег?

– О, да не мучь же меня! – страдая, воскликнул Вельтищев.

Коробова отступила от него на шаг и начала пристально вглядываться в него с таким участливо-недоуменным и опасливым видом, как будто явно заподозрила, что перед нею стоит умопомешанный.

– Повторяю тебе, отдай мне деньги! – возвышал голос Платон Васильевич. – Это не мои… это чужие, – понимаешь ли, чужие!.. Мне надо сейчас же отдать их!

– Боже мой, что с ним! – скорбно взволновалась Коробова. – Друг мой, сядь, успокойся… приди в себя, мой милый… образумься, – участливо и нежно приступила она к нему с увещаниями. – Сядь… сядь сюда вот и успокойся, Бога ради!.. Не пугай меня… Объясни мне, что с тобой это сделалось?

– Ну изволь, я постараюсь быть спокойным, если тебе так угодно, – сказал, пересиливая себя, Вельтищев и опустился в кресло. – Только об одном прошу: кончи, пожалуйста, эту комедию со мною!

– Какие тут комедии! – пожала она плечами. – Ты расскажи мне толком: разве в том мешке, который ты сунул мне под тюфяк, были какие-нибудь деньги?

– Были, – подтвердил Вельтищев, – были, и не мои, а чужие, которые мне были отданы на сохранение и я их должен теперь возвратить.

– Но зачем же, в таком случае, ты привез их ко мне, особенно если это большие деньги!

– Зачем?.. Зачем?.. – взволновался Вельтищев, подбирая в своих расстроенных мыслях достаточную причину. – Затем, что тут умер мой брат и мне некогда было возиться с ними.

– Постой, мой милый, ты говоришь несообразные вещи, – остановила она его со всею деликатностью нежно любящей женщины. – Час назад ты мне сказывал, что в тот раз, как был у меня, ты еще не знал о смерти брата.

– Я не говорил этого! – закричал, весь вспыхнув, Вельтищев, словно раненый зверь, нежданно попавшийся в сети. – Ты лжешь! Я не говорил тебе этого!

Коробова смело и открыто посмотрела ему прямо в глаза.

– Платон, – сказала она спокойно, твердо и убедительно, – нас только двое, свидетелей нет между нами, к чему же это пустое и недостойное запирательство? Ведь ты же сам очень хорошо знаешь и помнишь, что ты сказал мне это.

Вельтищев не нашел ничего возразить ей – на первый шанс он был пока подавлен ею и, молча уставясь в нее глазами, дрожал как в лихорадке.

– Потом другая несообразность, – столь же кротко и мягко продолжала Коробова, – если бы у тебя точно были тогда деньги, да еще данные тебе на сохранение, разве бы мог ты привезти их сюда и сунуть под тюфяк, не предупредив меня ни словом? Ну какой же благоразумный человек сделает такой проступок, а ведь ты же благоразумный и – слава тебе Господи – кажется, очень хорошо знаешь, что такое деньги? Ведь для денег есть банки и кассы; да наконец, вместо того чтобы ехать ко мне, ты мог бы прямо проехать к себе и спрятать их в своей собственной квартире. Ну не так ли, друг мой? Согласись!

– Что же ты хочешь сказать этим? – надсаженным голосом прохрипел Вельтищев.

– То, что никаких денег у тебя не было! – необыкновенно мягко и нимало не затрудняясь, пояснила Людмила. – Я не знаю, что с тобой сделалось? Ты сам, твой рассудок… Прости меня, но… твой рассудок теперь просто в болезненном, в ненормальном состоянии, и я хочу убедить тебя только в том, что ты заблуждаешься… Это просто какая-то галлюцинация; тебе все это, друг мой, так только показалось, почудилось… Ей-богу, почудилось! И ты когда успокоишься, то сам же первый посмеешься над этими деньгами.

– Змея!.. Ехидна!.. И у тебя хватает еще духу издеваться надо мною, – вскричал Вельтищев, цепко схватив и потрясая ее руку.

– Платон, образумься! – строго и твердо проговорила она, не смутясь его выходкой и болью. – Я теперь обращусь к твоей чести. Я не желаю оскорбить тебя, но ведь ты сам должен понять, что если в твоих словах есть правда, если ты не сумасшедший, если действительно было все то, что ты рассказываешь, то ведь подобным образом привозятся только деньги, добытые нечистым путем! Так прячутся только краденые деньги, а разве ты можешь сделать преступление? Подумай только, что ты на себя взводишь!

Это был своего рода ловкий удар ножа, направленный прямо в сердце.

Вельтищев не выдержал. Он вскочил как бешеный и бросился на Людмилу.

– Деньги!.. Отдай мои деньги, подлая!.. Или убью… убью… задушу на месте! – хрипел он задыхающимся шепотом, сильно потрясая руками ее плечи.

Людмила сделала отчаянное усилие и успела освободиться из-под его впившихся пальцев. Как дикая кошка, с глазами, которые засверкали у нее зеленым огнем бешенства, она быстро отпрянула в сторону и успела в одно мгновение схватить с камина тяжелый бронзовый подсвечник.

– Если вы ко мне приблизитесь, я положу вас на месте! – грозно крикнула она Вельтищеву, с решимостью, не оставляющею ни малейших сомнений.

Тот остановился как вкопанный, озадачившись на мгновение.

– А!.. Вы, видно, не знали, с кем имеете дело! – продолжала она, мало-помалу овладевая собою и понизив голос на более спокойные, но твердые и решительные ноты. – Вы хотите ваших денег… Ну так выслушайте же меня прежде: вы, вместе с вашей любовницей, госпожою Вельтищевой, отравили ее мужа.

Платон вздрогнул и, весь как-то осунувшись, невольно подался назад.

– Вы выкрали из его кассы более пятисот тысяч денег; там есть именные векселя и билеты – это несомненная улика против вас, – продолжала Людмила. – Вы впопыхах запихали кое-как деньги в мешок, который дала вам Вельтищева. Она не знала, какое там было против нее доказательство! – в мешке был магазинный счет на ее имя… он был, говорю вам, но теперь там нет его: он уже в надежных руках!

Вельтищевым овладел ужас. Все здание, которое выстроил он, казалось, так искусно, так прочно, было разрушено в одно мгновение. Холодный пот снова проступил на его побледневшем лбу; лицо, налившееся желчью, кривила порою нервная судорога; он стоял с опущенными руками, словно бы слушая свой смертный приговор, весь осунувшись, умалившись как-то, и глядел испуганными глазами на своего прелестного палача, который в эту минуту был грозен и беспощаден и каждое слово которого плющило его, словно бы тяжкий молот.

– Вы эти деньги прямо из дома вашего брата, – продолжала Людмила, – привезли в мою квартиру и сунули под этот тюфяк. От меня вы поехали тогда прямо к вашей старой любовнице и провели у нее все это время. На это, конечно, есть много свидетелей. Довольно ли с вас этого, господин Вельтищев?

Тот, вместо ответа, машинально поник головою.

– Затем я предупреждаю вас, – добавила она уже совсем спокойным голосом, – денег ваших в моем доме нет, они давно уже в верных и хороших руках, из которых вам не удастся их выцарапать. А если вам придет охота убить или отравить меня, то знайте, что в случае моей насильственной смерти эти деньги вместе с другими документами будут переданы прокурору, и тогда… и вам, и вашей любовнице уже наверное придется от позорного столба прогуляться на каторгу. Теперь вы знаете все. Можете удалиться отсюда!

Вельтищев был раздавлен, уничтожен. И все это говорила ему женщина, для которой он, по его искреннему убеждению, ничего не сделал, кроме добра, которую он даже любил – любил настолько, насколько вообще была способна любить его эгоистическая натура… Теперь – все кончено, все погибло: мечты, надежды, планы, честолюбие, слава, предприятия… Теперь уже он несомненно беднее и ничтожнее, чем был до смерти брата; теперь он – нищий, потому что последние его средства, последний кредит не сегодня-завтра лопнет окончательно!.. И в заключение всего эта дорогая и милая ему женщина так надменно и презрительно выгоняет его от себя и нет в ней ни малейшей тени жалости и сострадания!..

Вельтищев бросился перед ней на колени.

– Пощади меня! – простонал он отчаянно молящим воплем. – Пощади или хоть сжалься надо мною и убей меня сейчас же, но так… так мне жить невозможно!

– Пощадить? – холодно усмехнулась она. – А минуту назад, когда вы хотели задушить меня, разве вы думали о том, чтобы щадить меня?

– Людмила!.. Ведь я люблю тебя! Ведь ты же женщина! – молил ее Вельтищев. – Хоть во имя любви!.. Требуй с меня все, что хочешь, приказывай, повелевай, но только пощади меня!

Раза два Коробова прошлась по комнате, как бы обдумывая и соображая что-то.

– Хм… пощадить вас! – иронически усмехнулась она. – Вы запросили пощады только тогда, когда воочию убедились, что вам окончательно уже нет никакого выхода; вы просите потому, что узнали, что даже самая смерть моя поспособствует скорее вытащить на свет божий все ваши преступления… Пощадить вас!..

Людмила Коробова остановилась перед ним и смерила его испытующим взглядом.

– Извольте: я пощажу вас, – согласилась она, – но не иначе, как на основании моих условий, которые вы примете без возражений.

– Я слушаю, – склонил он в знак согласия свою голову.

– Хорошо, будем договариваться. Прежде всего я хочу быть вашею законною женою, – начала Людмила. – Роль содержанки безнравственна, роняет мое положение, и потому она мне глубоко противна. Я хочу носить ваше имя, принадлежать к вашему кругу, хочу быть женою, а не кокоткой. Это мое первое и необходимое условие. Согласны вы будете принять его?

– Но… ведь вы замужем, – слабо возразил Вельтищев.

– Это уж другое дело, и речь об этом впереди, – осадила его Людмила. – Вы изыщете средства развести меня с мужем, – продолжала она, – употребите для этого деньги, связи ваши, влияние, интригу – все, что хотите, хотя бы даже новое преступление, но я должна быть разведена с ним. Это мое второе условие.

Вельтищев опять ответил молчаливым склонением головы.

– Когда я буду разведена, вы на мне женитесь. Я сама скажу вам, когда наступит для этого время, – продолжала предписывать ему Людмила. – Деньги ваши, со всеми доказательствами вашего преступления, будут находиться в тех руках, в которых они и теперь, и я возьму их из этих рук не ранее того, как выйду за вас замуж. Затем деньги эти останутся не вашим, а моим собственным благоприобретенным состоянием, а доказательства будут все в тех же руках.

– К чему же это?.. Чтобы лишить меня покою? Чтобы вечно мучить меня? – угнетенно возразил Вельтищев.

– Нет, не для этого, – опровергла она, – не для этого, а для того, чтобы держать вас в руках; для того, что если вам придет когда-нибудь мысль избавиться от меня, спровадить меня на тот свет по примеру вашего брата, то доказательства вашего нынешнего дела тотчас же выплывут наружу и вы все-таки не избегнете каторги. Но если вам такие мысли приходить не будут, то я наперед вам ручаюсь за полное ваше спокойствие и безопасность. Это мое третье условие.

– Но мне нужны деньги… Мне необходимо надо, чтобы они были моими, потому что от этого зависит все мое благосостояние, вся будущность, – возразил Вельтищев.

– Будут ли они вашими или моими – это решительно все равно, как скоро я сделаюсь вашею женою, – порешила Людмила, – благосостояние ваше от этого нисколько не потерпит.

– Нет, потерпит! – не соглашался Платон Васильевич. – Мне эти деньги нужны для моих предприятий, которые мне могут принести миллионы: а раз что они ваши, я не могу свободно ими распоряжаться.

– Для этого вам стоит только подробно и основательно посвятить в ваши предприятия меня, – предложила Людмила Сергеевна, – и если я найду, что они точно выгодны, я сделаюсь участницей и тогда, конечно, позволю распорядиться тою суммой, которую они потребуют, а если они не выгодны, то вам же лучше: я сохраню, по крайней мере, средства для нашего дальнейшего благосостояния.

– Но… вы забываете, что я не один, – сделал Вельтищев еще одну слабую, и уже последнюю, попытку, – вы забываете, что по поводу этих денег я волей-неволей связан с другою особой…

– То есть с кем это? С госпожою Вельтищевой, которая заодно с вами обработала своего мужа? – прищурилась Людмила Сергеевна.

– Хотя бы и так, – согласился Платон.

– Хм… Вот оно что!.. Ну на этот счет можете быть совершенно покойны. Во-первых, я думаю, – продолжала она, – что у нее и без этих денег останется после мужа достаточно средств для жизни; а во-вторых, она не пойдет доказывать на вас в суд, потому что это значило бы на самое себя накидывать мертвую петлю, а идти на каторгу, полагаю, ей нет ни малейшего расчета.

Вельтищев почувствовал себя окончательно сбитым на всех пунктах. Больше возражать было нечего.

– Теперь я, со своей стороны, могу обещать вам одно, – приступила Людмила к изложению своего последнего условия. – Где бы мы ни были, где бы мы ни жили, я всегда, среди всякого общества, сумею поддержать достоинство вашего имени и дома: не бойтесь, сумею снискать себе всеобщее уважение – на то я и буду называться вашею женою. Вы нигде и никогда за меня не покраснеете. Нечего и говорить, что я заранее обеспечиваю себе полную свободу действия и поступков (это само собою подразумевается), но можете быть твердо уверены, что я – хоть бы даже по свойствам моей натуры – никогда не употреблю во зло этой свободы и не поставлю вас в то жалостное положение, каким пользуются в свете рогатые мужья. Надеюсь, что этих украшений вы никогда носить не будете. Итак, Платон Васильевич, я сказала все! – заключила она со своею холодно-беззлобною и спокойною полуулыбкой. – Теперь согласны ли вы на мои условия?

Что было отвечать ему на это? И где, и какой выход из этой замкнутой железной клетки? Он видел, чувствовал и сознавал только одно: что нравственная воля и характер этой женщины неизмеримо выше, тверже и сильнее его собственной, далеко не слабой воли и характера. Коса нашла на камень. Все здание, нагроможденное им, оказалось карточным домиком, тогда как она из этого же самого материала сумела быстро воздвигнуть такую твердыню, под которую подкопаться у него не было ни средств, ни силы. Он почувствовал себя окончательно в руках женщины, которую вдобавок любил всею силою физической привязанности и страсти. Эта страсть и прежде еще неоднократно заставляла его невольно выказывать нравственную слабость пред обаянием ее странной красоты, а теперь – было исключительно уже в ее воле спасти его или прямо с эшафота отправить на каторгу. Но в душе его блистал еще какой-то смутный луч надежды. «Нет, это еще не все! Этим еще не кончено с тобою! – мелькала ему живительная мысль. – Я притворюсь, я покорюсь на время, но этим у тебя не кончится! Посмотрим, кто кого перехитрит и чья возьмет впоследствии!»

– Дьявол! – прошептал он, подавляя в груди истерически злобное рыдание. – В чем же выбор, позор или рабство?.. Это все, что ты предлагаешь… Изволь! Я выбрал! – решил он после минуты тяжкого, по-видимому, колебания. – Я выбрал: я – раб твой навеки!

Людмила подошла к нему, со своими ясными глазами, и протянула прекрасную руку.