К этой-то нежной маменьке ехала теперь, в два часа ночи, Людмила Сергеевна, захватив с собою свою драгоценную ношу.

Ольга Романовна уже спала. Она очень изумилась и даже перепугалась, увидев свою дочь, вошедшую к ней в столь необычное время.

– Милочка! Так поздно… Да ты на себя не похожа!.. Уж не случилось ли, сохрани Боже, несчастья какого? – залепетала она, меряя встревоженным взглядом Людмилу.

– Напротив, счастие, – спокойно ответила та с легкой улыбкой.

– Счастие… ты говоришь, счастие… Ничего не понимаю… где? Зачем?.. Какое счастие? – говорила матушка, хлопая сонными глазами.

– Тсс… прежде всего молчите: не ахайте, не восклицайте, не изумляйтесь и слушайтесь меня.

Людмила при этом осмотрелась и тихо, но тщательно затворила дверь спальной комнаты.

– Мамаша, могу ли я на вас положиться?

Ольга Романовна, видя столь загадочное поведение дочери, окончательно отказалась понимать ее действия и намерения.

– Я вас спрашиваю, могу ли я вполне положиться на вас, довериться вам, мамаша?

– То есть как это – положиться?.. Конечно… Смотря по тому, как, в чем… ежели, впрочем, как долг… или денег надо, то теперь я решительно не в состоянии… сама нуждаюсь… но ежели что другое, то конечно… ты знаешь мои материнские чувства… я всегда была тебе другом-матерью.

– Вот на дружбу-то я и рассчитываю. Ведь вы не продадите меня? – спросила Людмила быстро и решительно.

– Господи! Что такое ты это говоришь!.. Я, кажется, всегда тебе только одного добра желала, и все молитвы мои к тому были направлены…

– Ну вот, по молитвам-то, видно, и исполнилось! – шутя перебила ее Людмила. – Вы знаете, что я теперь очень, очень богата!

– Я знаю это, потому, конечно, Платон Васильевич такой благородный человек, что он всегда должен обеспечить тебя. Этого надо было ожидать.

– Тут не Платон Васильевич! – полупрезрительно усмехнулась Людмила. – Я сама себя обеспечила.

Мать опять перестала понимать ее слова и только, глядя на нее, хлопала глазами.

– Мамаша, что бы вы сказали, – начала не то шутя, не то серьезно Людмила, – что бы вы делали, если бы ваша дочь приехала к вам и привезла с собою много… много, очень много денег?

– А как много? – оживилась матушка.

– Да тысяч около пятисот, например.

– Пятьсот тысяч?! Я бы сказала, что ты врешь. Этого быть не может! Шутка сказать – пятьсот тысяч!

– А если бы я вам показала их?

– Я бы не поверила.

– Поверили бы, когда б сами увидели собственными глазами?

– Милочка… да что это ты морочишь меня!.. – затревожилась Ольга Романовна. – Что это ты, право, после ужина, что ли, приехала ко мне?.. Я даже не понимаю тебя…

– Вы отвечайте на мой вопрос: что бы вы сделали, если бы сами увидели? – настойчиво повторила Людмила.

– Что бы я сделала… – пожала матушка плечами. – Ну конечно, спросила бы тебя, откуда ты взяла такие деньги?

– А если бы вот именно на этот-то самый вопрос я бы вам и не ответила?

– Так что же ты в таком случае…

Матушка запнулась и продолжала недоверчиво глядеть на нее с возрастающим изумлением.

– В таком случае, значит, ты их украла?

Людмила слегка рассмеялась.

– А если бы и украла? – загадочно пошутила она.

– Людмила! Да что это ты только тревожишь меня своими выдумками! – взволнованно и с неудовольствием заговорила Ольга Романовна. – Ты, кажется, знаешь – я женщина нервная, которой нужен покой, а ты меня по ночам морочить приезжаешь!

– Да кто же вам сказал, что я вас морочу? – серьезно вступилась за себя Людмила.

– Не морочишь?.. Так что ж ты, в самом деле украла?

Ольга Романовна, в ожидании ее ответа, ощущая какое-то странное чувство, похожее на страх и на алчное удовольствие, даже поднялась с постели.

– Украсть… не то чтобы украла, – улыбнулась Людмила, – а так… как бы это вам сказать?.. Ну, просто решилась, для достижения моих собственных целей, воспользоваться на время чужими деньгами.

– Какие ж это деньги? – тревожно спросила матушка.

– Краденые, – спокойно ответила дочка.

– Тобою?!

– Нет, не мною, я только воспользовалась крадеными деньгами.

– Но кто же украл их?

– Этого я вам сказать не могу.

– А вор-то знает, что ты ими воспользовалась?

– Нет, и вор этого не знает, да и никто в мире не знает и никогда не узнает этого!

– Так вор-то это, значит, ты, милочка!

Людмила вспыхнула краской достоинства и негодования.

– За кого вы меня принимаете, мамаша?.. Как вам не совестно!.. Вы оскорбляете меня…

– Тьфу!.. Сам черт тебя не разберет! – с досадой плюнула матушка и, вздев на ноги туфли, в волнении заходила по комнате.

– Понимаете ли, в чем дело, – продолжала Людмила, – краденые деньги помимо моего ведома и воли были привезены в мою квартиру и спрятаны у меня тем человеком, который их украл. Понятно?

– Ну, положим, понятно. Значит, они привезены к тебе на сохранение?

– Вроде этого, только без всякого документа с моей стороны и без всякого объяснения, что привезены именно деньги. Понятно?

– Понятно, мой ангел. Но как же ты-то узнала, что это деньги, и притом краденые?

– Это уже дело моей находчивости, только я знаю, что деньги эти нечистые и что вор ни в каком случае не станет подымать против меня дела, если бы даже и был убежден, что я ими воспользовалась, и, во всяком случае, вор теперь в моих руках: что захочу, то с ним и сделаю! Понятно?

– Понятно, понятно, моя дочушка! Как не понятно! – радостно умилилась растаявшая матушка. – Эдакие деньги! – шутка ли, пятьсот тысяч! Да я бы, кажется, и сама украла, подвернись мне случай такой! Ведь это не пять рублей! За такой-то куш можно и грех на душу принять. Да и грех ли? Ведь уж это именно, что как бы сам Бог посылает на счастье бедному человеку… Но что же именно ты намереваешься теперь делать, Людмильчик?

– Обо мне не беспокойтесь, у меня – ух какие обширные планы, верные и хорошие планы! – как-то загадочно и вместе самонадеянно ответила Людмила, давая чувствовать вескость и значение своих предположений и мыслей.

– Да ведь матери-то можно сказать, мой ангел; я тебе не чужой человек, а кровная.

– Погодите, скажу и вам, как придет время. Вы, конечно, одна только в мире и будете посвящены в мои планы; больше никто не узнает.

– Благодарю тебя, Людмильчик! Как мать и как друг, благодарю! Но только, чур, с условием! – спохватилась Ольга Романовна. – Я во всем тебе верный помощник, а ты можешь рассчитывать на меня как на каменную скалу; но ежели, сохрани Боже, дело какими ни на есть судьбами дойдет до суда, то чтобы я первым долгом была в стороне: и знать не знаю, и ведать не ведаю! Ты меня отстрани и не путай. Это и от Бога грех тебе будет – родную мать свою запутать!

– Да что это вы, маменька! – с благородным негодованием отозвалась Людмила.

– Нет, я только к тому это, мой ангел, говорю, – поспешила объясниться матушка, – что суд, видя твою молодость и красоту, может тебя и оправдать, и потому тебе нечего особенно страшиться, а я уже не молода, и красоту мою потеряла, и, значит, менее могу рассчитывать на снисхождение, я это к тому только… И, во всяком случае, станут меня таскать, беспокоить, а я женщина слабая и нервная, и это мне будет тяжело; поэтому ты уж как знаешь, а только меня обязана выгородить, а иначе я хоть сию минуту от всего отказываюсь! Я ведь не корыстолюбива и чужого не желаю, а единственно только по горячей любви моей к тебе…

– Да успокойтесь, ни в какой суд ни меня, ни вас не потянут, – с маленькой досадой возразила дочка. – Вы, кажется, и в самом деле вообразили себе, что я мошенница, воровка и вас приглашаю воровать с собою вместе. Хорошие у вас обо мне понятия, нечего сказать! Могу только благодарить… Вы забываете, что на нас прежде всего некому жаловаться, – горячо принялась убеждать Людмила, – что тот, кто бы мог это сделать, должен при этом погубить самого себя и что, кроме вас, никто ничего не знает и не подозревает, и наконец… наконец, единственный человек, который может пожаловаться и поднять все дело – это я, сама я и никто более! Довольно ли с вас этого?

Матушка поспешила обнять и расцеловать свою дочку. Этим пассажем она как бы испрашивала себе у нее прощенья и примиренья.

– Друг ты мой! Людмильчик мой! – нежно и умилительно приговаривала она среди объятий и поцелуев. – Ты моя единственная радость, единственное утешение, посланное мне Богом на старость!.. И чего я только для тебя не сделаю!..

– Ну так вот что, мамаша, – серьезно остановила Людмила поток ее нежностей. – Спрячьте эти деньги до времени у себя; но спрячьте так, чтобы, кроме меня да вас, ни единая душа в мире не знала, что они у нас есть, и не подозревала бы, где они спрятаны. Если вы сумеете сохранить верно и честно мою тайну, то и мне, и вам очень хорошо будет в жизни… очень, очень хорошо, мамаша! – подразнила и обнадежила ее в заключение Милочка перспективой заманчивого будущего.

– Я готова все для тебя! – еще раз подтвердила матушка. – Я все сделаю и уверена, что ты не оставишь, не забудешь меня при эдаком богатстве… Тебе не грех будет обеспечить вполне мою старость… Я многого, конечно, не желаю, но ты, за всю мою любовь к тебе, да и вот хоть бы за нынешние мои услуги, я должна поделиться с матерью: это тебе Бог да и совесть велит, если ты христианка и хорошая дочка.

Людмила горячо обнадежила ее в отношении вознаграждения за услуги и передала с рук на руки свою полновесную пачку.

У экс-балерины при виде такой массы денежных бумаг разгорелись глаза и задрожали руки.

– И это всё деньги?.. – взволнованно воскликнула она, с восторгом и недоверием вместе. – Милочка! Ангел мой! Неужели всё, всё это деньги?!

– Да разве вы сами не видите, мамаша? – улыбнулась Людмила.

– Вижу, друг мой, вижу и ощущаю, но ни глазам, ни рукам своим не верю… И это все будет наше!.. Наше!.. Господи!.. Милочка, я их при себе спрячу: я сделаю на них кожаный мешок, прочный эдакий, крепкий, и на ремнях буду вокруг стана при себе носить… даже на ночь снимать не буду… а то, Боже сохрани, как это можно в комоде сохранять эдакую пропасть!.. Тут уйдешь из дому, а тут неравно пожар или воры… Нет, уж на себе самой вернее: всегда и везде при себе будут… Ах, Боже мой, я теперь просто всю ночь не усну над ними… бояться буду… караулить буду… Но зато ты у меня можешь быть покойна: у меня, мой друг, верные руки!

– Только постойте! – перебила ее Людмила. – Мне тут кое-что надо еще вынуть… Вы не беспокойтесь: это пустяки, это совсем постороннее, – предупредила она свою матушку и, отыскав между бумагами магазинный счет на имя Ирины Борисовны и опись денежным суммам, писанную рукою покойного Вельтищева, бережно спрятала их к себе под корсет и стала одеваться.

– Ты уж домой? – осведомилась матушка, видя ее сборы. – Ну прощай, моя красавица! Подойди ко мне, дай я тебя благословлю и поцелую. Господь с тобою!

И она, не выпуская из левой руки денежной пачки, которую крепко прижала к сердцу, благоговейно стала крестить свою Милочку, бормоча какие-то молитвенные призывания и пожелания, и засим наделила ее на прощанье нежным родительским поцелуем.